Всем нам и приятно и радостно на душе — будто шкворчит внутри что-то жизнеутверждающее, когда представляется случай нарушить надоевший порядок однообразно текущей жизни. У меня, семиклассника, этими случаями были поездки в Киров, в поликлинику областной больницы для того, чтобы поставить укол-антиаллерген.

Тут много было поводов для такой радости: вместо школы надо было ехать на автобусе, потом по городу на троллейбусе — неранним утром в будний день везде свободно, толкотни нет, глазеешь по сторонам, в голове мысль: «А все на уроках маются»… Обязательно зайдешь перекусить куда-нибудь пирожком с горячим чаем (места я старался разные выбирать, чтобы разнообразить впечатления). Вот почему-то совсем не такой дома чай, из-за объема малого, что ли, да и пирожки другие, да и сам процесс — купил, стоя съел — тоже что-то «новенькое». На детское отделение больницы смотришь снаружи, и тихонько в грудь толкается какая-то сладкая тоска — воспоминание о том, как совсем недавно был внутри, а теперь вот снаружи, на воле. И можно даже подойти к окну палаты, в которой лежал (что я всегда и делал, если не опаздывал на дневной автобус обратно домой). И можно что-то передать через форточку на веревке тем бедолагам (многие из них — постоянные клиенты, как я, и мы знакомы), которые с той стороны стекла. Перед отъездом домой хорошо зайти в гастроном и купить что-нибудь эдакое, диковинное для сельского магазина, например, кефир в бутылках, ощущая при этом огромную самодостаточность чуть ли не кормильца семьи. А потом здорово ехать обратно в быстро идущем полупустом дневном автобусе и знать, что еще целых полдня впереди, которые можно и должно потратить на игры с друзьями-пацанами…

Омрачали эти поездки только встречи с кировскими гопниками (правда, нечастые в силу моей осторожности), но сейчас не об этом, настроение не то, к тому же неприятный осадок этих незабываемых встреч никогда не перевешивал саму радость поездок.

В один из светлых и ярких до боли в глазах дней апреля, когда уже снег немилосердно тает, заметно оседая в поле; с горки по дороге бегут ручьи, собираясь в лужи и оставляя за собой черные дорожки вскрывающегося асфальта, а воздух так насыщен разными запахами, что небольшой поворот головы на ходу позволяет уловить и опознать то прелое сено, то теплый навоз с дальних колхозных ферм, то хлеб от проехавшей рядом «хлебовозки», то мазут, оставшийся после стоявшего «газика» в луже у магазина, возвращался я, приехав из Кирова, с автостанции домой, помахивая авоськой с бутылками кефира, купленными в городском гастрономе. Иду, наслаждаюсь этой весной, на краю сознания измышляю о том, что здесь все не так, как в городе, в каких-то пятнадцати километрах по прямой и часе медленной езды отсюда. Снег за обочинами жгуче-белый, а там весь сально-черный от зимних накопившихся и осевших на нем автомобильных выхлопов; даль — высокая, сине-голубая, а там — горизонт не видать за многоэтажками, которые как-то зло кутаются в дымку гари; все цветовые пятна (наличники синие у нашего дома, дверь зеленая у соседа) — яркие, сочных красок, каждую трещинку серого цвета на краске видно, а там — и не разобрать, пока носом не ткнешься, желтого цвета дом или коричневого… Иду, в общем, сам в себе.

— Здоро?во, откуда кефир тащишь? — как по башке веслом, ударил вопросом проходящий навстречу Демьян. Был он нас другом Лехой на год младше, но вместе мы часто играли втроем, пока женихаться не начали. В детсадовском возрасте сопли не сходили с его верхней губы, вернее, постоянно неудержимо ползли на нее. Я все диву давался, сколько соплей может быть в одном человеке. Из удобства, чтоб руки свободны были, наверное, он их облизывал, от этого под носом всегда красовались шершавые красные болячки, и мы, по праву старшинства и из-за его безответности, часто над ним шутили, подтрунивали и попросту издевались (правда, без членовредительства). Хотя, знаете, жестокие игры в детской среде вообще в порядке вещей — взять хотя бы «велосипед» (спящему между пальцев ног вставляются бумажки и поджигаются, он во сне ногами воздух месит, будто на велосипеде едет, пока не проснется — вот потеха!). Но это если не тебя касается, хотя мне самому тоже доводилось во сне на «велосипеде» прокатиться…

— Привет, вот в магазин СХТ завезли. Обменивают на пустые бутылки — сколько сдашь, столько кефира можно купить. Уже заканчивается.

Такая ситуация в восьмидесятые на селе запросто могла произойти и в самом деле, вот само придумалось и сказалось.

Демьян развернулся — и трусцой в сторону дома, подергивая вверх и стороны полноватым задом, шлепая по лужам и разбрызгивая их, порысил, я — в ту же сторону, обходя воду не спеша, к себе домой. Стою у окошка, белый свежий душистый хлеб с привезенным кефиром ем, высматриваю, что на дороге происходит. Ага, вприпрыжку, гремя пустыми бутылками (и где столько набрал?) скачет Демьян в магазин. Стою, жую, смотрю, жду, что дальше будет. Немного времени прошло, бредет понурый Демьян обратно, бутылки уныло позванивают, ударяясь об ногу; на окно, где я стою, косится украдкой, из-за пазухи, из-под шапки, глаз не видно, но плещется в них злость с обреченностью — чую. Наверное, в голове его вертятся всякие кровавые подробности страшной мести, мне уготованной. А меня смех разбирает, хоть и не был в магазине, в деталях перед глазами картинка:

— Здравствуйте, мне семь бутылок кефира, куда посуду ставить? — с поспешностью, деловитостью, напором на простоватом лице (вот бы еще соплей туда из детства) вопрошает Демьян.

— ???

Глаза круглой продавщицы Нины Скрябиной округляются в ответном немом вопросе и сомнениях в умственных способностях Демьяна.

— Что, кефир кончился уже? — настырничает он.

— Какой кефир, Алешенька, не заболел ли ты?

— Как какой, вон Крошихин от вас только что нес.

— Не было у нас его отродясь, кто ж нам его повезет и откуда?

Деловитость сползает с лица Демьяна, меняясь кислой и кривовато-придурковатой улыбочкой. Понимание медленно сводит друг к другу брови, образуя между ними ложбинку.

— Пошутил я. До свидания…

Наивность доверчивых людей границ не знает и возраста не имеет. К примеру, в пять лет мы с другом Лехой делали вид, что ступаем в коровью лепешку (натурально так старались), четырехлетний Демьян — за нами, хлоп — брызги во все стороны, нога по щиколотку в каке — Аэ-э-э-э… — сопли на губу и понуро, распространяя специфический запах, домой…

Кефир допил, гляжу, Леха-дружбан со школы идет. Сейчас поест и выйдет во двор (дома наших родителей стоят «крыльцо в крыльцо» — соседи, значит). Одеваюсь, иду на улицу, не совсем понимая, чем сейчас займемся: уроки, по случаю пятницы, делать не нужно, идти куда-то поздно уже, да и без конкретных планов лень гоношиться, «спортивные игры» в школе — завтра, пулечные ружья мы еще на той неделе обновили, осталось только жгут надыбать… Выходит и Леха. Стоим вдвоем, топчемся в талом снегу с грязью между забором и дорогой, обсуждаем завтрашние «пулечные» игры, где будем играть (стройка, ферма старая или лес за СХТ), кто пойдет… По случаю начала весны очень много сугубо «пацанских» разговоров, не про девок — и в этом нет ничего странного — изменилась природа, открылись новые (вернее, не забытые с прошлой весны) возможности в «пацанских» же играх.

Чуть позже, когда весь снег растает и воздух наполнится запахами черемухи и сирени, а к утру тетеканьем соловьев, опять пойдут рассуждения о том, кто с кем мог бы, щупанья одноклассниц по темным школьным углам и беспрестанное вожделение, о котором пока вообще не думается. Оно есть — и все тут, оно не осознанно, никак не названо (даже самим для себя) и только через год-два оформится и разделится на два потока, условно называемых «секс» и «любовь». В ком-то из нас, кому повезет, позже эти потоки опять соединятся и дадут небывалое ощущение полноты прекрасной жизни.

А пока стоим, пинаем тихонько друг к другу кусок кирпича. Подходит Демьян и, стараясь изобразить снисхождение (надо отдать должное, ему хватает ума вообще ни слова не сказать о бутылках и кефире), спрашивает:

— Чо делаете?

— Кольцо ищем, — Леха говорит. — Вот, вынес из дома показать и уронил.

— Час почти топчемся, найти не можем, — подхватываю я идею очередного «развода» (как теперь говорят, а как тогда, не помню).

— Какое кольцо, где уронил?

— Золотое. Да вот тут, в снег, прямо под ноги.

— И не найдете, — уверенно и с превосходством заявляет наш оппонент, а у меня в мыслях материализуются опять сопли на его губе, еле сдерживаюсь, чтоб не заржать во весь голос, весь «развод» пустив псу под хвост.

— Надо вам ждать, пока весь снег сойдет и немного просохнет, тогда найдете, — благословляет Демьян, а у самого на уме что-то (видно по тому, как он, увлекшись по детской привычке, невидимую соплю слизнул, я же, увидев это, отвернулся и стал стучать кулаком по животу — почти терпенья нет уже, на него глядючи).

— Дорогое кольцо-то?

— Не знаю, — Леха отвечает, — наверное, толстое такое.

— Зачем сюда-то притащили, дураки?

— От нефиг делать… Пойдем, Леха, домой, «маг» послушаем, видать, не найти.

— И я пойду, — демонстративно разворачивается в сторону дома Демьян.

Мы — домой ко мне, музыку поставили, стоим у окна и ждем, не сговариваясь, чего-то. И точно, приходит Демьян и начинает методично, чуть ли не на карачках, прочесывать, пиная грязь, обочину дороги.

Нам с Лехой, конечно, безудержно весело. Назавтра, на «пулечных», Демьян спросил, нашли ли мы кольцо, на что мы ответили, что нет, обыскались все, видимо, пора сдаваться домашним, мне попадет, понятно. Демьян сочувственно пожевал губами, облизал верхнюю и отвалил.

Позже он периодически интересовался судьбой кольца и моей задницы, видимо «заусило» его, и в другие дни мы еще несколько раз наблюдали картину поисков кольца незадачливым, как нам представлялось, товарищем. Вот, если б кольцо было, и если бы он нашел его, отдал бы он его нам? Часто задавал я себе этот вопрос. Давал 90%, что отдал бы — пацан он не подлый и честный, да и сразу же снискал бы в этом случае наше расположение.

Нам все больше становилось не по себе, и мы сговорились сказать Демьяну, что нашли кольцо, чтобы он время уже не тратил. Подходим, значит, к его дому, зовем на улицу, тот выходит, сияя, как медный тазик, сует руку в карман и протягивает какое-то кольцо:

— Вот, сегодня нашел, когда из школы шел. Пнул кусок кирпича, а оно как блеснет! Говорил же, растает, высохнет и искать надо! Ваше?!

Мы стоим, как громом ударенные, переглядываемся отупело. Брать кольцо — «западло», не взять — значит все рассказывать надо.

— Дай посмотрю, — говорю, чтобы время потянуть. Рассматриваю, а оно и правда золотое. Простое, без камня, но с внутренней стороны «проба» видна. Даю Лехе, а пока он смотрит, меня осеняет:

— Не-е-е, не наше, наше с камнем было.

Леха протягивает Демьяну обратно кольцо, тот спрашивает:

— И что мне с ним делать теперь?

— Не знаю, ты нашел, — говорит Леха, — маме подари.

— Не возьмет, еще и выпорет…

Тоска и недоуменье и в облике его и в голосе при этом.

Постояли, пожали плечами и разошлись, понурые, Демьян домой, мы — в другую сторону. Идем, обсуждаем, что, если бы попинали тогда грязь подольше, наше было б кольцо. И не дошло в то время: ну, нашли бы — и что с ним делать стали б? Маялись бы, как Демьян. Тогда решили, что это судьба-злодейка нас за Демьяна наказала. А я вот теперь иногда думаю: может, это он такую «многоходовку» устроил нам, поняв, что мы опять его «нагрели», вытащил из дома отцово кольцо и «развел» нас в ответ…

Так я и не знаю до сих пор, что с кольцом тем Демьян сделал, а мы с Лехой, не сговариваясь, об этом его не спрашивали и «разводить» его после того раза почему-то перестали. Не интересно стало и не смешно, наверное. Наказала, все-таки судьба-злодейка, вернее, ограничила в дурости…