Конечно же, мне хочется написать рассказ о своих родителях, но я не совсем понимаю, что и как мне о них писать. Это происходит потому, что сказать нужно очень много, из-за этого мысли путаются, накатывают одна на другую, и в голове получается какая-то каша. Боюсь даже представить, что же выйдет на бумаге. Внезапно пришла следующая мысль: наверное, я буду просто записывать некоторые кусочки ярких воспоминаний о маме и папе или о них обоих в хронологическом порядке. Постараюсь никак эту мозаику не оценивать, а только лишь написать о том, что я видел и чувствовал в это время.

Я совсем маленький. Я стою в детской кроватке, держусь руками за перила и смотрю в сторону входной двери. Вдруг дверь открывается, и появляется человек в защитного цвета военной форме, он нагибает голову под дверным косяком, проходит в коридор, ставит сумку на сундук, который находится под полкой с шапками и куртками, достает из сумки большую куклу-мальчика с рыжими волосами, которые просто нарисованы на его голове. Он протягивает эту куклу мне, и, когда приближается и нависает надо мной, то становится просто огромным. От него пахнет одеколоном и сигаретами, на плечах его красуются погоны с желтыми буквами, он улыбается, говорит что-то, у него рыжие усы и бакенбарды, и это мой папа. Мне было полтора года, и радость моя не знала границ.

Сижу поздно вечером на кухне возле стола с противным запахом новой клеенки, заперт на замок, один дома — родители ушли в гости к друзьям. Мне тоскливо, хоть волком вой, и немного страшно. Зима — дует, завывая, ветер, раскачивая фонарь у дороги, и от этого тени пляшут по стене кухни. Встаю, надеваю шубу, штаны «с начесом», которые плотно надеты на валенки так, что снимаются и надеваются только вместе с ними, рукавицы болтаются на резинках, продетых в рукава. Завязываю шарф, ставлю табуретку на стол, открываю форточку (единственный на оконной раме объект, который открывается) и лезу в нее. В шубе я как меховой колобок, и застреваю в форточке, но, попыхтев, вываливаюсь наружу, головой в сугроб. Иду через все село (километр, точно) к друзьям родителей. Меня там встречает тетя Валя (всех взрослых мы называли «дядями» и «тетями», несмотря на отсутствие родственной принадлежности), все охают и ахают, мнение родителей явно разделяется: отец молчит, а мать изъявляет жгучее желание выпороть меня. От наказания сразу на месте спасает только компания друзей, но дома все равно ставят в угол.

Мне шесть лет, я в детском санатории в городе (ага, город, как бы ни так! — огромная деревня) Кикнур. Вчера написал письмо домой и попросил в нём, часто путая написание букв, например, перекладина «и» — в другую сторону (письмо до сих пор лежит в шкатулке, как мой первый шедевр эпистолярного жанра), чтобы меня забрали отсюда.

С утра муторно, и я не знаю куда себя девать, потому что сегодня суббота, ко многим детям уже приехали родители, а ко мне пока нет, и я даже не знаю, приедут ли они. Я слоняюсь по территории как можно ближе к воротам, откуда могут прийти мама с папой. В какой-то момент я поворачиваюсь спиной и медленно иду в сторону жилого корпуса, а когда разворачиваюсь, вижу родителей, спешащих мне навстречу. В руках отца какая-то сумка, мама всё ещё в синей с белым козырьком мотоциклетной каске. Я бегу им навстречу и что-то кричу.

Потом мы сидим на скамейке у забора, я ем всё подряд: пирожки, котлеты, какое-то печенье, арбуз, запиваю чаем, который наливает мне мама из термоса и лимонадом «Буратино» (вот, где незабываемый вкус), что-то рассказываю. Проходит совсем немного времени, как мне кажется, и родители начинают собираться, им нужно уезжать обратно домой. Потом они садятся на мотоцикл, мама оборачивается, на щеках ее слезы, мотоцикл, управляемый отцом, медленно отъезжает. Я остаюсь плакать за четыреста километров абсолютного бездорожья, отделяющего меня от дома.

Лето, жара неимоверная. Мы в лесу, на полянке, на самом солнцепёке собираем землянику. Мошка вместе с потом лезет в глаза. Пахнет выжженной на солнце древесиной и почему-то медом. У меня щемит в груди где-то слева и накатываются слезы, когда я смотрю на то, как отец, стоя на одном колене, неуклюже собирает ягоды. Видимо, это от непривычности картинки.

Я сижу перед зеркалом, на моих плечах белая простыня с моими мелко нарубленными волосами, моя тонкая белая шея торчит из нее, как пестик из ступки, лицо и шею колет и щекочет одновременно, двигаться совсем нельзя: я строго предупрежден и уже получил тычка. Отец одной рукой держит мою голову, в другой у него механическая машинка для стрижки, которая периодически вырывает у меня пучки волос, я каждый раз повизгиваю:

— Ай!

Отец каждый раз мне на это:

— Терпи, казак, атаманом будешь.

Я в Мурыгино, в доме бабушки, сижу на полу, опершись спиной на диван, при каждом вдохе и выдохе внутри, между ключицами, образуется противный на слух свист с хрипом. Дыхание настолько затруднено очередным астматическим приступом, что у меня в голове практически одна пульсирующая мысль: «Лучше уж сдохнуть». Мама подходит, садится слева на диван, наклоняет мою голову себе на правое колено, и начинает медленно и постоянно гладить ее, перебирая волосы, что-то негромко напевая, и от этого мне становится значительно лучше, по крайней мере мысль о самоубийстве уходит, растворяясь в уверенности, что все будет хорошо.

Осень, пахнет кострами, которые сложены из картофельной ботвы. Поздний вечер, почти ночь, мама, сестра и я ползаем на карачках по полю в границах светового пятна от фары тарахтящего мотоцикла и собираем картошку, которую почему-то не собирали днем. Отец таскает мешки и периодически поворачивает руль, обозначая нам очередное поле деятельности. Мама постоянно ругает отца, что не привез нас на картошку раньше, тот через раз яростно «отгавкивается». Вообще в моих детских воспоминаниях родители ругаются практически непрерывно, отдыхая только ночью.

Мама на кухне у плиты громко поет, колдуя над какой-то стряпней, я тихо вошел, стою в дверях, не решаясь «радовать». Тут она поворачивается ко мне, и я выдаю, выдвигая из-за спины и поворачивая кверху измочаленными пальцами раненую руку, которая вся в крови: «Я пальцы обмолол». Она резко прерывает пение, выражение взгляда ее меняется так: веселый — удивленный — испуганный — бессмысленный, после чего колени ее подгибаются и она плавно оседает, падая на пол в обморок через левый бок. За моей спиной хлопает входная дверь, раздается голос отца, он входит на кухню, быстро отодвигает меня с дороги, достает аптечку из шкафчика, встает на колено, одновременно откручивая крышку «нашатырки», смачивает ей попавшее под руку полотенце, сует его маме под нос, мама почти сразу приходит в себя. При этом (во время сего процесса, раньше ли, точно не знаю — все было слишком быстро) он успел для нас обоих вызвать «скорую».

Я пришел в детский сад, где мама работала заведующей, по какому-то её утреннему поручению. Вхожу в ее кабинет — за столом сидит женщина, только отдаленно её напоминающая. С уложенными волосами, в деловом костюме, она неспешно подняла на меня строгий, внимательный и немного надменный взгляд. Деловым, несколько холодным голосом, объяснила, в какой группе взять «отходы» и отправила домой, не забыв напомнить про огород. Куда делась «кипешная» и несколько истеричная «домашняя» родительница? Я недоумевал.

Через три года, после седьмого класса, она устроит меня дворником в свой детский сад. За четыре лета последующей работы я еще не раз буду наблюдать эту разительную перемену.

Папа, приехав из какой-то командировки или санатория (он не был дома долго, мне показалось, месяц, и мы с сестрой — она особенно — сильно соскучились), почти сразу достал из портфеля целый блок клубничной жвачки. Мало того, что её было тогда не достать, недавно я подсчитал — это тридцать рублей на те деньги! Мы были на седьмом небе от счастья, разделили с Вероникой, и мне на год хватило этой жвачки. Мама же, выйдя из кухни, принялась немедленно «пилить» отца за растрату семейного бюджета. Папа всегда, даже если уезжал на близкие колхозные луга, привозил нам чего-нибудь: ветку крупнейшей и сладкой черемухи, пучок лугового лука, горсть малины…

Я в очередном санатории. Теперь уже учусь в четвертом классе. Санаторий находится очень далеко, в красивейшем месте. Это «Светлогорск» Калининградской области. Как я сейчас оцениваю, он очень «крутой», и родителям стоило больших трудов определить меня туда.

Май, я сижу на скамейке, вокруг — аллея из деревьев и цветов, запахи — закачаешься, правда, я не могу определить, какие конкретно, цветов много и почти все незнакомые. Вдалеке, там, где смыкаются кроны на фоне солнца, появляется силуэт красивой женщины в сером жакете и юбке в клетку. Она приближается, и сердце начинает рваться из груди от радости — это моя мама! Но я не вскакиваю и не бегу: во-первых, боюсь ошибиться — до конца смены еще три дня, её быть тут не должно, во-вторых, я уже не маленький и перед «сокамерниками», играющими тут же, неловко. Она подходит, садится рядом и обнимает меня…

Эти три дня были самыми замечательными в моей жизни, потому что в санаторий я ходил только ночевать и на процедуры утром. Остальное время мы гуляли у моря, ходили в кино, по музеям и ездили в лучший в Советском Союзе калининградский зоопарк.

Март, уже прошли первые капели. Снег на поле пари?т, ветра нет, погода — хоть с улицы не уходи вообще, пока светло. Воскресенье, и на площади, около сельского клуба, коего уж нет лет двадцать, проходят народные гулянья (теперь — масленица) с катанием на тройках, нахлобучиванием друг друга мешками, набитыми сеном, продажей горячих пирожков…

Отец выиграл вешалку для полотенец в виде раскрашенных под «дымку» деревянных петухов — больше всех раз поднял двухпудовую гирю. Я был уверен, что так и будет, с кем-то даже поспорил, и до соплей горд и отцом, и этой уверенностью.

Поздняя осень, промозгло и противно, с неба сыпет морось, ветер порывами набрасывается, горстями кидая воду в лицо, и тогда становится еще гаже. Торчу около нашего «москвича», стоящего на кирпичах вместо передних колес над ямой. Под ним — отец, он пытается снять глушитель вместе со «штанами», а перед этим, понятно, защиту картера. Потом еще предстоит смена тормозных колодок. Глушитель прогорел. Наш удивительный автопром никогда не заботился о ремонтопригодности своих детищ, поэтому все без исключения гайки «прикипели» или приржавели. Но бесит меня не это, а то, что я ни хрена не делаю, просто подаю ключи и молотки, и, по моему разумению, здесь совсем не нужен, а просто необходим там, где друзья взрывают карбид. К тому же стою я уже час, а открутили мы только две гайки у защиты. Мысленно прикинув масштаб бедствия, понимаю, что раньше семи вечера домой мы не попадем (на самом деле пришли мы позже — где-то около одиннадцати). Батя тоже злится и иногда орет из ямы:

— Ключ на семнадцать, быстро! Пентюх, уснул там, что ли?!

Мне вспоминается анекдот: отец и сын — ассенизаторы, ведрами выгребают отхожие ямы, отец — на более ответственной работе внизу. Сын «открыл рот» и отпустил веревку поднимаемого им ведра. Ведро опрокидывается на голову отцу. «Так наверху всю жизнь и простоишь», — с горечью констатирует отец. Мой одинокий (и неадекватный, наверное, на взгляд папы) смех прерывает его окрик:

— Молоток давай, олух Царя небесного!

Мама и я вдвоем на первом в нашей жизни сенокосе. Проехав десять километров на велосипедах с притороченным инструментом, мы пока совсем не представляем масштабы этой адовой работы, которая отныне предстоит мне вплоть до отъезда в Норильск после института. Тогда, после сметки очередного стога, мне «поплохело» в смысле астмы до того, что приступ ничем не снимался, и я сказал родителям: «Хватит, дальше без меня».

Мы деревянными граблями, теряя их зубья, рвем сырую, только что скошенную траву, искренне полагая, что таким образом можно сгрести вал. К концу дня, вымотавшись на жаре до оранжевых кругов перед глазами, искусанные до крови слепнями, обнаруживаем, что не охватили и одной трети покоса.

Мама останавливает колхозного тракториста, договаривается, и он специальными граблями, прицепленными к трактору, сгребает все, что нужно, за двадцать минут. Какое же облегчение сразу сошло на меня…

Отец научил меня практически всему, кроме готовки пищи (этому я сам учился): косить, копать, валить лес, доить корову, строгать, пилить, паять… Несмотря на то, что я родился, когда ему было всего семнадцать лет, он смог найти нужный и правильный, на мой взгляд, метод моего воспитания, который заключался в труде. «Без паники», — говорил (и говорит сейчас) он и брал меня, вместо гуляний с друзьями-обормотами, в лес драть мох для постройки бани.

Практически никогда он не морализаторствовал. Один раз только помню — когда я серьезно влюбился — он с виноватым лицом бормотал что-то о презервативах, и то сделал это под давлением мамы. Он не читал мне лекций и не проводил бесед, в отличие от мамы, которая по любому поводу и без, в основном в истеричной форме, делилась со мной своими мозгами. Это благодаря ей, её характеру и жизневидению, я могу делать несколько дел одновременно. А уж благодаря этому умению, к примеру, я написал и защитил кандидатскую, работая директором школы. Мама приучила меня читать (к слову, ее читающей книгу, припомнить не могу) нужные книги и научила играть в шахматы, шашки и карты…

Мама и папа — противоположности, именно благодаря этому из их детей выросло то, что выросло — крепкая человеческая «середина» по разным шкалам человеческих же ценностей.