Мне со своим дедом (Царствие ему небесное) всегда было легко и приятно работать, чего не могу сказать о работе с отцом. Происходило это потому, что схожесть характеров в разрезе какой-нибудь производительной деятельности, да и в общем и целом, у нас с ним колоссальная. Батя мой — человек аврала, как всякий истинный русский, сначала долго примеряется, прикидывает, на ходу что-то совершенствует (например, когда необходимо отпилить одну доску, начинает полностью точить ножовку). От этого само дело долго не начинается, а потом, не успевая к сроку, он начинает «рвать жилы» из себя, из меня и вообще из всех причастных к процессу. С дедом же — наоборот (как я люблю) — он начинал сразу само дело, а не подготовку к нему. Готовился он до того, накануне, в этом, видимо, некая, противоположная русскому «авось», еврейская жилка, и делал это быстро. При этом качество, безусловно, страдало (особенно на взгляд отца), но не настолько, чтобы это было явно заметно или сказывалось на функциональности постройки или изделия, то есть в пределах допустимых погрешностей. И дело здесь совсем не в том, что кто-то плох, а кто-то хорош, дело в совместимости. К примеру, брат мой Дмитрий — вылитый по характеру батя, и им, наверное, очень комфортно работать в паре.

Петр Романович Урванцев не был статным красавцем, в отличие от первого мужа бабушки Клавы — военного летчика, который глупо погиб не во время боевого вылета, а разгружая речную баржу с мешками зерна на поселковой пристани. Он упал в воду вместе с подломившимся под ним трапом и утонул под тяжестью мешка, к тому же оглушившего его. Щуплый и довольно низкорослый (вообще все мои ближайшие родственники с обеих сторон невысоки, и только прадед Яков, лысый и в кожаном плаще, который строго смотрел на меня, шестнадцатилетнего, с фотографии-дагерротипа, был примерно одного со мной роста, вернее, я с ним). Так вот, низкорослый, но жилистый и проворный дед ухаживал за красавицей Клавдией еще до ее замужества, не прекратил своих настойчивых попыток завладеть ею и после того, как она овдовела, и в итоге «выслюнил» ее, как выражалась бабушка.

«Выслюнил», не «выслюнил», а свое дело он довел до конца, проявляя, как я понимаю, чудеса терпения в любви к своей единственной. Несмотря на то, что он любил выпить, хозяйство его было «справным». Четыре дочери, конечно, не были великими помощницами в мужицкой работе, но дед постоянно брал разные шабашки, в основном по ремонту любых двигателей. Имея четыре класса образования и «пятый — коридор», как метко говорил он сам, дед на слух мог определить практически любую неисправность тарахтящего как-то не так мотора и, можно сказать, в домашних условиях, устранить ее. В одиночку «капиталил» двигатели ЗИЛов и ГАЗиков, держал в постоянно исправном состоянии всю технику, машины и станки на своей работе, клал печи, проектировал и собирал системы отопления в разных зданиях, и прочая, и прочая. И он старался «соответствовать моменту» в смысле благоустройства пространства своей семьи. Например, телевизор появился в их доме у вторых на улице Речной, а одевая своих дочерей, он и бабушка всегда использовали элементы творчества: то тесьму бабушка пустит по сшитой дедом шапке, то на туфли дед набьет металлические, которые по-модному громко стучат по асфальту, набойки…

Наверняка, управляла их хозяйством бабушка, но, согласитесь, должно сначала что-то появиться в смысле объекта управления, чему, как и должно быть, способствовал ее муж. Как вы уже поняли, дед Петя — мастер «на все руки». На высоком уровне он не освоил только сварку (и тут мы опять схожи). Мой папа, напротив, сварщик высококлассный. С уверенностью скажу: то, что может приварить и восстановить он, не под силу 80% знакомым мне специалистам в этом направлении, а большинство из них не стало бы и браться за какую-нибудь восстановленную отцом жатку комбайна. Ну, ладно, я отвлекся.

Вздумал дед поставить теплицу для выращивания помидоров. Купил некондиционный горбыль и перетаскал его на тачке через весь поселок (километра три в одну сторону) от пилорамы к себе на двор. Этого я не видел, а дальше присутствовал. Из горбыля, как вы понимаете, теплицу не сделаешь, сарай — максимум возможностей этого пиломатериала. Нужны в итоге рамы или хотя бы такие рейки, на которые можно закрепить при помощи штапика стекло. Недолго думая и временами отпивая из бутылки с «тремя топорами» (дед пил почти всегда, но как-то не до состояния нестояния, хотя, это то, что помню я, а мама говорит, что в ее детстве запивался изрядно), он с моей помощью соорудил «козла» со столешницей из того же горбыля. Мы укрепили под столешницей электродвигатель со шкивом, а с другой стороны — вал, соединив их ременной передачей. На вал дед поставил диск, к столешнице прибил упор — получился круглопильный станок. Я просто был поражен тому, как «из говна и палок» в течение двух часов дед, никуда не торопясь, прикладываясь к портвейну, давая мне неспешные указания и временами сожалея, что я пока маленький, соорудил станок, на котором к концу дня (где-то к пяти вечера) мы «распустили» все доски и выбрали из получившихся брусков «четверти» для установки стекла. Закончив эту работу он так же, без дерганий и излишних устремлений перевыполнить план, сказал: «На сегодня — хорош. Завтра продолжим», — и допил «пузырь».

На следующий день до обеда мы в таком же темпе положили ленту, как основание теплицы, из кирпича и раствора, а после (и опять не допоздна) собрали ее несущий каркас. На третий день вся работа, кроме резки и установки стекол, была завершена, и дальше я не видел, как происходило остекление.

Дед был первоклассным стекольщиком, за два года до этого он показал мастер-класс резки стекла практически «на колене» для теплицы у дома родителей. Ту теплицу потом перевезли на другой участок, стекла и она сама целы до сих пор — ей больше тридцати лет. Конечно, на взгляд бати, дедова теплица не была монументальной, но она выполняла свою функцию больше двух десятков лет, а убрали ее только со смертью бабушки (дед умер раньше своей «половинки») в силу того, что никто постоянно уже в доме не жил и некому стало садить в ней помидоры.

У деда были (и по сию пору живут в сарае) небольшие тисочки, и к ним прилагался разный слесарный инструмент: ножовка по металлу, наборы напильников и надфилей, различные оправки, пробойники, несколько рашпилей, ручная дрель. Используя эти нехитрые приспособления, он делал набойки на обувь из титанового сплава всей количественно огромной (жена, четыре дочери, четыре внучки, другие представительницы прекрасной половины) родне даже тогда, когда оставался практически слепым, аккуратно подгоняя их, не повреждая кожаную оклейку каблука.

Сенокос с ним вместе — отдельная песня. Начать с того, что он восстановил купленный за бесценок по причине неремонтопригодности польский мотоблок. У этого четырехтактного (отечественные мотоблоки и сегодня двухтактные) чуда техники заклинило двигатель — раскололо поршни по причине того, что колхознички заправили его, как мотоцикл, влив масло в бензин, а не в двигатель. Никто не брался за его капитальный ремонт, так как в то время заказать запчасти из Польши можно было только в фантастическом романе. Дед отлил «в землю» поршни, потом обработал их на токарном станке (как я оценил позже, учась в «Политехе», далеко не прецизионной точности был аппарат) и подобрал к ним какие-то подходящие, советского автопрома, рабочие и маслосъемные кольца. Мотоблок работал, пока жил дед, на нем мы с ним (он толкал за ручки, управляя косилкой, я — отбрасывал путающуюся на ней траву), бывало, выкашивали половину покосов, обеспечивающих семейное парнокопытное стадо сеном.

В один прекрасный день пышущего с самого утра жаром июля, поехали мы на дедовой лодке накосить травы для теленка. На следующий день на этом месте предстояло выкосить всю траву на два стога, а сегодня была предварительная разведка, вызрела ли она и вообще, есть ли смысл туда гнать мотоблок. В прошедший до этого год на территории всего покоса расположился областной туристический слет. Кто им разрешил и как это произошло, отец так и не выяснил и, хотя с бешено выпученными глазами (тут я полностью его поддерживаю) переругался с организаторами-взрослыми, траву, естественно, было не восстановить. Случалось и так, что кто-то просто выкашивал лучшую часть покоса и тут же увозил. Земли тогда в основном были колхозно-совхозные, люди для домашнего скота косили вдоль дорог, в других труднодоступных местах и в последнюю очередь, когда колхоз выполнит основную часть плана заготовки кормов.

Причалили, больше получаса бродили по территории, сделали вывод, что сорняка в логах немного, трава неплохая, вызрела, и назавтра договорились косить. Дед, понятно, «тяпнул» — что-то у него с собой было. Мы прошлись «горбушами» около кустов — там и трава плотней и назавтра на солнце ее вытаскивать не придется оттуда. «Горбуша» — такая горбатая коса с короткой ручкой — косить ей нужно внаклонку — не представляю, как на корову такой косой накосить, большие выкосы и «литовкой» очень тяжело даются, а уж «горбушей»… Косили минут сорок, но даже после этого с непривычки будто в поясницу кол осиновый воткнули, а плечи с неподнимающимися руками плотно обмотали цепями. Потом стаскали все на лодку, дед траву раскладывал, все сильнее пошатываясь в качающейся на воде лодке, при этом взгляд его становился все яснее и влажнее.

Навьючили травы — с бортов свисает. Дед мотор запустил, идем, я — сверху на копне, дед — на корме, в яме из травы, у руля мотора. Хорошо на воде — река неширокая, лодка то и дело попадает в прохладу тени прибрежных деревьев, закрывающих еще жгучее после полудня солнце. Меня до сих пор и притягивает, и завораживает энергетика и мощь водных пространств — от ручейков, которые по весне способны смыть дорогу, до океана, силища которого не оценена в полной мере и сейчас.

Вышли на широкий простор фабричного водохранилища, и почему-то нос лодки уставился прямо на левый берег, перпендикулярно предполагаемому мной маршруту. Я посмотрел назад и вниз — ого-го, рулевой спит в окопе из травы, свалившись на бок. Как-то сразу я понял, что орать бесполезно — все равно мотор громче. Быстро, но очень осторожно (центр тяжести лодки высоко, перевернуться — раз плюнуть) спустился к деду, вытащил ручку мотора из его руки, выровнял аккуратно курс, сбавил газ. До этого случая мне не приходилось водить «моторку», а тут еще копна травы весь горизонт загораживает. Причалил я нормально, куда нужно (тачка дедова стояла на берегу, как ориентир), правда вовремя не включил реверс, и тяжелая, с грузом лодка по инерции врезалась в берег.

Нет худа без добра: от толчка дед разом проснулся, резко воткнувшись в траву головой. Тут я, несмотря на трагичность момента, засмеялся, а дед, выкатив на меня глаза под спутанными с травой волосами, изрек:

— Ужо приехали?

Верхушка копны соскользнула: частью — на нос лодки, частью — на прибрежный песок. Мы перегрузили на тачку траву, дед поставил лодку в гараж на воде. Очень удобные были гаражи — ворота с берега и с воды запирались, не нужно каждый раз отцеплять и перетаскивать мотор, канистры и другую снасть. И мы пошли, толкая груз, домой. Дед полуспросил, полуудивился:

— Как лодку-то не перевернул, шушлеп… Ныряли б сейчас за мотором…

Утром батя выгрузил меня из нашего «москвича» вместе с сенокосными инструментами, и весь день мы с дедом косили. Тот, пока я стаскивал в кусты инструмент, уже тарахтел вдали мотоблоком. Если трава была не очень густой, косил я, дед шел рядом, отдыхая. Мне нравился такой, «дедовый», первый день покоса, не было никаких «нервов», все шло своим чередом, даже ремонт косилки, если было необходимо. Он рассказывал на перекурах разные истории — не много, много он не говорил, но всегда интересно. Я часто и подолгу купался в реке, сходя в прозрачную и прохладную воду песчаного берега. Мы обедали, он потихоньку хмелел к вечеру, а, выкосив, ехали обратно, причем я — за рулем мотоблока (много ли для счастья и самоуважения нужно одиннадцатилетнему пацану — свобода, купанье и техника, с которой сам управляешься), а дед успевал выспаться в кузове на траве за полтора часа езды до дома.

Но вот на следующий день начинался ад. Отмечу, что сто лет назад сенокос считался самой легкой из крестьянских работ. Все-таки мы массово стали жить лучше! Начиналось сгребание в валы еще не сена, но уже и не травы, ворошение (сушка), складывание в копны и их таскание. В то лето мы таскали их в паре с дедом на ручных носилках (это две длинные и достаточно толстые жердины, которые по очереди подталкиваются под копну). Оводов и слепней было — просто тьма, мази и спрей действовали только первые пять минут после начала использования, чесалось все от смеси этих «антикомаринов» с потом и сенной трухой просто жутко.

Обычно на территории этого покоса практически не было дневных кровососущих, рядом нет ни больших массивов леса с лосями, ни ферм с коровами, и самкам слепней не в кого откладывать яйца, потому работали, как правило, мы там в плавках и купальниках, загорая… Но, только не в этот раз! Тут, пока несешь копну (ставить каждую секунду не станешь — тогда и до утра не сносить будет), на руки и спину столько этих тварей насядет, что рубаха кровью пропитывается, когда при остановке начинаешь колошматить себя, сшибая эту шевелящуюся, живую и кусачую шубу. Дед, после очередной копны, говорит:

— Пошли, шушлеп, со мной, а то нас съидять.

— Куда?

— Много будешь знать, скоро состарисься.

Я рад передышке, проходим, маша, как ветряные мельницы, руками, через весь покос в кусты, где мотоблок стоит. Дед отхлебывает портвешка, заныканного тут же, снимает с краника бензопровод, льет бензин себе в ладони по очереди, затем натирается бензином и просит меня ему рубаху сзади тоже намочить. В общем, мы измазываемся бензином со всех сторон: оголенные участки тела, волосы и рубахи — все, кроме штанов. При этом нескончаемый зуд сразу же прекратился, а бензиновый запах, исходящий от нас, позволил примерно в течение часа работать спокойно. Потом мы повторяли сей процесс, пока жара не спала, и кровососки не разлетелись по своим яйцеоткладывательным делам.

Осенью этого же года батя решил срубить второй хлев (сначала там овцы жили, после них — поросята). Им было принято решение, с целью экономии леса, рубить не «в чашку», как обычно, а «в лапу» — процесс более сложный и менее освоенный. Начали мы вдвоем с отцом и за день срубили два пояса, очень тщательно выбирая по специальной «чертилке» пазы под мох. На следующий день рано утром приехал дед, чему я несказанно обрадовался.

Вообще пока он был относительно здоров, участвовал во всех сельскохозяйственных и строительных работах у нас дома и у других своих дочерей, успевая практически один делать все в своем частном доме. Я помогал редко, занятый на хозяйстве родителей…

Было воскресенье, но отца вызвали на работу, и мы вдвоем с дедом до обеда срубили шесть поясов. Придя с работы, батя оглядел критически плоды трудов наших и заявил, что пазы мы везде «прослабили» и сруб в общем испортили, переведя зря лес, на что дед начал материться (слыхал я такое от него в первый и чуть ли не последний, раз), забегал, собирая портсигар с кепкой, крича, что сейчас же уедет, если «не ндравится», но, правда, после уговоров папы, остыл, выпил, и мы продолжили с ним работу после обеда, причем он горячо объяснял:

— Сильно плотно нельзя, «ветреть» не будет, сруб задохнется и гнить начнет.

Надо сказать, что лет через десять, с помощью того же деда, пришлось менять у этого хлева два первых, плотно подогнанных нами с батей сгнивших пояса. Вот уж действительно: «Не клин бы да не мох, плотник бы сдох».

Я уже говорил, что по молодости дед Петя пил горькую сильнее. Иногда брал крупные шабашки (капитальный ремонт двигателя, допустим) за литр «белой» всего лишь. Люди пользовались этой его слабостью, бабушка ругала, естественно, а прабабушка, жившая в их доме его мать (уже упомянутая мной «Бабушка-старушка», как все звали ее), сетовала:

— Лутче бы, Петя, я тия в детстве удавила.

— Народила одних баб, выпить не с кем, — обращался на это к жене своей Петр Романович и, глядя на меня, частенько ронял фразу:

— Расти ужо скорее, шушлеп!

За это на него со всех сторон начинали шипеть и гавкать.

Несмотря на эту слабость, девочек четверых своих дед очень любил, шил им пальто и шубы, катал валенки, украшая бисером, а сигаретным дымом надувал шарики, которые поднимались к потолку комнаты — этот фокус от него видали и внуки, а я так вообще неоднократно.

В последние годы своей нелегкой, как и у всего поколения, жизни, он бросил курить. Произошла вот какая история. У него из-за катаракт практически пропало зрение, и он записался на операцию по их удалению. Когда стали собирать и исследовать его анализы, врачи обнаружили у него рак легких и операцию на глаза запретили, попутно рекомендовав перестать курить. Легочная онкология и сейчас в отечественной медицине практически неоперабельная и неизлечимая болезнь. Дед Петя «сгорел» очень быстро, в конце жизни в одну ночь выплюнув почерневшие легкие в таз, поставленный бабушкой у дивана. При этом постарался никого не беспокоить, как будто торопился на тот свет, не желая быть беспомощным инвалидом на этом.

А еще он вечером, после ужина, всегда, если не работал, смотрел телевизор — включал его, ложился на свой диван и почти сразу же засыпал. Бабушку, спящую в другой комнате, будили сигналы точного времени по завершению передач, она подойдет, выключит аппарат, дед резко глаза откроет:

— Клава, включай обратно, я смотрю!

Бабуля щелкнет выпрямителем, и на выпуклом экране постепенно выступит уже давно отображающаяся, инопланетно скособоченная, настроечная таблица, и динамики шипят… Но обратно лучше не выключать — проснется снова. Получается, что передач он и не видал, телек был ему вместо колыбельной, и мы (внуки и внучки, Боря особенно) посмеивались над ним.

Летом, за полгода до смерти, он, выглаживая напильником очередные набойки на каблуках какой-то из семейных модниц, в темном сарае (ему все равно уже было, есть свет или нет его) рассказывал мне о Магнитке. Работать во время Великой Отечественной войны на этом крупнейшем и сегодня городе-заводе их, четырнадцатилетних пацанов, собрали в 1941 году и, сформировав «трудармию», отправили в предгорья южного Урала. Там, помимо прочей тяжелой работы у разных станков (именно там он освоил профессии токаря, фрезеровщика, слесаря, шлифовальщика, стропальщика), дед играл в духовом оркестре на тромбоне, получив раздутие правого легкого, которое и свело его преждевременно в могилу. Там он и другие пацаны приучились, греясь на трескучем уральском морозе изнутри, вливать в себя «фронтовые» сто грамм. Там ему дали кличку «Торопуня», соответствуя которой, он прожил свою жизнь и встретил смерть.