Я Новый Год, год мира и труда,

Все села я прошел и города…

Снега сегодня в Арктике метут,

А в Грузии подснежники цветут…

Таким стихотворением (надо же, помню), в возрасте трех лет я порадовал, обескуражил и умилил старшеклассников и учителей Мурыгинской средней школы, где училась в девятом классе моя любимая тетушка Лариса — родная сестра мамы. Первая часть обращения к ней -«Тетушка» появилась значительно позже, в лексиконе моих уже детей.

Осталась фотография с этого праздника — обаятельный, несколько бледный (видно даже на черно-белой фотографии), с вихром на лбу и блестящими цифрами «76» на жилетке, в области груди, маленький 1976-ой Новый Год. Вот такая, первая в моей жизни, публичная сценическая роль. А рядом — молодая симпатичная девушка в платье с мишурой, с кудрявыми, длинными волосами а-ля молодая Пугачева — моя тетя Лариса.

Надо сказать, что не в брюках или джинсах я видел ее в жизни один только раз, когда она, будучи уже директором соседней школы, приезжала в нашу «альма матер» на какое-то совещание. Да и на фотках платье — большая редкость. Я был, являюсь до сих пор и этого не изменить, первым внуком со всех родственных сторон, так как мама и папа были старшими в своих семьях, а родили меня будучи молодыми, маме — 20, а отцу, так вообще неполных 17 — чемпион среди родни! Конечно же, все бабушки, дедушки, дяди и тети любили меня, баловали и каждый приложил ко мне свой воспитательный талант (во многом я оказался эдаким воспитательным полигоном), но Лариса, как мне казалось тогда и как думаю сейчас, принимала участие и попросту любила больше всех. Она очень часто таскала меня с собой на разные мероприятия и просто в свободное время, чему я был чрезвычайно рад. При разнице в двенадцать лет ей нравилось быть такой молодой нянькой, наверное потому, что сама она была младшей и все вокруг, пока я не появился, были няньками в отношении неё, а ее друзья-подружки в школе и впоследствии в институте были вообще от меня без ума. Наверное, я был забавным: этакая говорящая, живая кукла, хотя, я уверен, кроме этого, Лариса точно знала, что мне просто скучно со всеми этими взрослыми, потому что в моем детстве далеко не сразу появились родные и двоюродные братья и сестры.

Сама она росла идейной, ловкой и шкодливой девочкой — в этом, видимо, я на нее похожу и потому явился близкой, родственной душой. Чего стоили только праздники Пасхи, когда вся улица выносила крашеные яйца. По одному их ставили в ряд и по очереди катали с расстояния мячик — кто собьет яйцо, его забирает. В итоге все яйца оказывались в семье бабушки — ловкая Лариса моментально их выбивала, а соседские старухи ворчали: «Дьявол ее рукой водит». То, что она, как я говорил, была младшей среди четырех сестер и поэтому, скорее всего, была любимицей родителей, нас также объединяло. Она участвовала везде, и круг ее интересов был широк: в общественной жизни школы, в баскетбольной команде института, руководила на железной дороге проводниками-студентами и сама была проводницей в летние каникулы, работала на целлюлозно-бумажной фабрике между окончанием школы и поступлением в институт и прочая и прочая… В общем, много чего попробовала «на вкус и цвет», самолично, не понаслышке, что так похоже на меня (вернее, наоборот, у меня на нее похоже).

В детстве я постоянно болел и, когда был в возрасте почти двух лет, меня в очередной раз надолго положили в поселковую (где бабушка жили с дедом и Ларисой) больницу. Мама со мной лечь не могла, видимо, уже положено было лечиться одному, или с работы не отпустили, и сообща, по-семейному, сделали вот что — придумали и удачно инсценировали какую-то болезнь у Ларисы, и она легла (ведь согласилась же!) в то же детское отделение, чтобы за мной приглядывать. Скажу вам на это, что более всего мы ценим и запоминаем бескорыстную помощь, оказанную нам тогда, когда она нам особенно необходима.

Моя детская память очень ранняя, хотя, конечно, помню я далеко не все, думаю, с возрастом начнут всплывать совсем неожиданные эпизоды, которые, казалось, уже давно отформатированы на ее жестком диске. Ярко и в деталях помню в неполных два года две жизненные ситуации — когда мне подарили трактор, и когда отец пришел в отпуск из армии.

Трактор был оранжево-желтый и особенно ярко выделялся на фоне дощатых тротуаров в деревне, которой давно уже нет, где жили родители отца. Рыжая голова с веснушчатым лицом тогда еще живой бабушки, склонившись ко мне, произносила какие-то звуки, а я неотрывно смотрел на эту яркую игрушку, окруженную зеленой, сочной травой раннего лета. А вот еще, не знаю, в какое время года, вошел в дверь, согнувшись под косяком, молодой, красивый, с рыжими усами и в погонах с желтыми буквами «СА» мой отец. И, подойдя к кровати, в которой я стоял, держась за ограждающие перила, протянул мне большую куклу-мальчика с рыжими волосами, нарисованными прямо на пластмассовой голове — я еще подумал, почему у кукол-девочек волосы, как настоящие, а у этого — нарисованные. Занавеска, закрывающая одежду в коридоре, была белой, с зеленовато-оранжевыми мелкими элементами каких-то геометрических узоров.

И несмотря на то, что я очень смутно помню тот случай, когда Лариса лежала ради меня в больнице, воображение услужливо рисует картину, на которой я лежу — бледный, только голова с вихром из-под одеяла торчит, под капельницей, а рядом с кроватью, на деревянной, мутно-серого цвета табуретке, сидит худенькая, подвижная и немного конопатая девочка со стрижкой «под мальчика» в олимпийке и трико синего цвета…

Летом, успешно переведенный в четвертый класс, я лежал в той же больнице, а может, даже в той же палате, и сколько же было радости, когда я услышал стук в стекло… Я вскочил, бросил на кровать «Три мушкетера», сделал шаг к окну и увидел обожаемую мной тетушку. Когда радость внезапна, этот восторг, круто замешанный на адреналине, сложно описать. Будто бы огромная дыра возникает в области сердца и через нее засасываются, попадая в голову, какие-то эманации, флюиды радости, которые всегда есть в природе, но без этой дыры мы не способны их воспринимать, и хочется сразу скакать, кричать, петь и делать глупости! Она приехала не одна, с ней были два парня (одного называли Фьюча) и красивая рыжеволосая Ольга (эротическая мечта всех особей мужского пола от дошколят до дедушек) по кличке Ветла. Лариса отпросила меня у доктора на время тихого часа, и мы пошли на полянку, окруженную березами, на территории больницы.

В то время поселковая больница состояла из нескольких отделений, начиная от родильного, в котором я впервые увидел свою сестру, заканчивая моргом — весь жизненный путь человека со всеми диагнозами и болячками. Там же «скорая помощь»; много административных и хозяйственных корпусов — вплоть до собственного овощехранилища; своя, очень ухоженная, с небольшими парками, игровыми площадками и дорожками территория. Теперь же это одно облупленное, неопределенного цвета, с виду нежилое здание со спутниковой тарелкой на боку на десять коек на всех (и «поносников», и безногих) и окружающие его слепые окна заброшенных, некогда густонаселенных построек. При этом количественный состав населения поселка остался примерно таким же, разве что состарился. Видимо, мечта наших больших государственных мужей об оздоровлении нации реально свершилась, и даже более того — люди перестали умирать (это ясно, как день, в силу упразднения поселкового морга).

На этой полянке ребята устроили для меня настоящий праздник. На покрывале, разостланном на сочной и мягкой в начале лета траве, были вкуснейшая колбаса, пироги, фрукты (какие, не помню, вроде бы даже арбуз), много лимонада и мы сами. Все смеялись, я был «на седьмом небе», Ветла загадала мне на ушко загадку: «Туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно» и тут же выдала, добавив хитрости в глазах, отгадку: «Качели»! При этом она хохотала, показывая белые зубы, а я про себя думал: «Ага, качели… Я-то точно знаю, на что она намекает»! Надо отметить, что, даже при отсутствии в школе предмета «сексуальное воспитание», за введение которого, по образу и подобию «голубятской» Европы, ратуют сейчас какие-то высоколобые депутаты, мы были класса со второго достаточно развернуто осведомлены в вопросах физического взаимодействия между полами стараниями старших братьев, более умудренных опытом школьников и «взрослых» книжек по анатомии человека. Дома, в книжном шкафу, закрытая специальной литературой по животноводству и другим премудростям, лежала, одна такая — темно-зеленого цвета с запахом старой книжной пыли.

А потом мы пошли ненадолго к бабушке (ее дом был недалеко от больницы), и как же тогда была важна эта свобода! Казалось, что за территорией, огражденной забором со стальными воротами, даже вкус воздуха иной! Причем, пройдись там в другое время, когда будешь просто у бабушки гостить, ничего не почувствуешь. Теперь-то я понимаю, что это было ощущение свободы — того, что ты можешь делать практически все, что хочешь: когда придумал — пойти в магазин или к водонапорной колонке, водой облиться, или к сестре троюродной в гости (с разрешения, конечно, по малолетству, но можешь ведь), залезть в холодильник, а не в тумбочку, выпить холодного(!) молока и много чего еще… Половину этого и делать не станешь, но именно эта возможность делает воздух вокруг особенным.

Тетушка всегда находила время и финансовую возможность навещать меня там, где я проходил очередное лечение. В детской областной больнице отделение аллергологии и пульмонологии находилось на первом этаже, и через форточку она передавала нам запрещенный шоколад, а официальным путем, через специальное окошко — фрукты и сок. Вкус того сока, персикового с мякотью, до сих пор во рту стоит… Как-то раз, узнав от меня, что принесенные ею накануне груши не дошли до меня (видать, недалекие и бессовестные медсестры, не зная моей тети, сперли на каком-то этапе), она исчезла из поля зрения от окна со словами «подожди немного», потом появилась обратно и ждала, пока эти груши (или другие какие-то) не отдали мне прямо в руки, хотя передачи в палаты, по правилам, приносились позже, не в часы их приема.

Тот, кто ни разу не был лишен свободы, не может даже примерно представить то чувство радости, которое возникало у нас, болезных пацанов в возрасте от семи до четырнадцати лет, когда сначала мы слышали стук в стекло, а потом за стеклом на улице-свободе, олицетворяя собой совсем другой мир, появлялось лицо близкого нам человека. Радовались все, но, конечно, больше всех тот, к кому пришли. И дело было вовсе не в передачках (хотя в них тоже), которые потом вместе съедали, а в этом мысленном ощущении свежего ветра, снега или дождя, который был на щеках Ларисы или на других щеках за окном. А еще мы от всей души жалели тех, кому не посчастливилось, и они лежали, к примеру, в хирургии. И дело тут не в том, что им больнее, а в том, что они выше и не могут близко видеть тех, кто пришел к ним и совсем их не слышат.

Летом я очень любил бывать у бабушки с дедом, несмотря на то, что моя аллергическая астма не позволяла мне подолгу находиться у них в доме. То ли влажно там было, то ли пыльно, то ли кошка следила своей слюной с белком. До недавнего времени я искренне думал, что аллергия на животных происходит от шерсти, и стал сомневаться в этом тогда, когда две совершенно одинаковой породы кошки в разных местах имели прямо противоположный эффект — в одном месте я не выпускал из рук баллончик с аэрозолем, в другом — ничего плохого не чувствовал. Основных причин было две: первая — там меня практически не заставляли ничего делать (хождение в магазин, мытье посуды — это не считается), вторая — присутствие тети Ларисы, у которой бывали каникулы в летнее время.

В отличие от пущенного на самотек купания с друзьями дома (мы почти все свободное время гоняли на великах и купались при каждом удобном случае, причем, прыгали с самодельных «нырялок» и «тарзанок», плавали на другой берег пруда «на спор», играли в «водолазов» с бутылками абсолютно без всякого присмотра), у бабушки я ходил на реку с Ларисой или Риммой, другой сестрой мамы, и мои тетки научили меня в возрасте шести лет прилично плавать. Было два места для купания, которые мы посещали: на Вятке (большая и тогда судоходная река) и на Медянке, около железнодорожного моста (там было безопаснее — течение и глубина меньше).

У деда была своя лодка — «казанка», но она была тяжелой, металлической, с мотором и стояла в специальном гараже на воде перед плотиной небольшой гидроэлектростанции, как раз на Медянке. До Вятки из-за плотины на ней было не доплыть. Дед на «казанке» возил траву для теленка, а Лариса, что опять же говорит о ее подвижном характере, была единственной в семье, кроме деда, кто мог ходить на лодке с мотором. Я тоже один раз, когда дед в подпитии уснул, вел ее, до предела нагруженную травой (тут пригодилось то, что я умел ездить на мотоцикле, и сильно смутило совсем другое, нежели на суше, ощущение пространства и скорости — кое-как я смог причалить, не опрокинув перегруженное плавсредство).

Так вот, садились мы в лодку: подруги Ларисы вместе с ней, моей сестрой, двоюродным братом и плыли на противоположный берег. Выплывали мы около десяти утра, а обратно — бывало и в пять вечера. С собой брали еду и питье и, когда еще шли за веслами по горячему от солнца асфальту, на душе так радостно было в предвкушении целого дня ныряния, загорания и плавания, когда не нужно полоть грядки, или что-нибудь мыть, или рвать крапиву для курей, или заваривать комбикорм или… Как хорошо!

На противоположном от поселка берегу тянулись по всей видимой кромке золотистые песчаные пляжи, шириной от десяти до пятидесяти метров. За песком, перед кустарником, росли большие лопухи мать-и-мачехи, и я однажды за день выполнил школьную норму по сдаче лекарственного сырья.

Мы садились в лодку, Лариса отгребала на глубину, и начиналось ныряние с борта. В этих же местах я впервые переплыл под присмотром тетушки широкую тогда Вятку.

Не знаю, как у кого и где, а в местах моего детства сегодня по рекам, где ходили баржи, на моторке не проплыть, вместо пляжей — кусты, а некоторых рек вообще не осталось, там топи и осока. Может где-то в других местах и стало шире, и воды в реках прибыло, но на моей малой родине увеличилось только количество и качество разного гнуса, и это — гнусно… Вот такой каламбур.

И как же было классно прокатиться на высокой волне, которую оставляла проходящая мимо «Ракета» — советское изобретение на подводных крыльях.

Я до сих пор приятно удивляюсь, что Лариса проводила эти дни с нами, ее племянницами и племянниками, а не с одногодками — друзьями и подругами. Она и тогда, и впоследствии проявляла огромное участие к нашим жизням и судьбам. Например, при непосредственном ее содействии я состоялся в своей профессии.

Зимние каникулы, безусловно, сказка для всех школьников, для меня же они часто бывали двойным праздником — тетушка брала меня с собой в город, в свою студенческую компанию. Как же мне было там интересно и весело, несмотря на то, что меня постоянно тискали сокурсницы Ларисы, а пацаны-студенты иногда давали «пенделя».

Теперь я понимаю, что эта бурная тусовка, в которой я почти не помню лиц и имен, кроме названных выше, которая постоянно изменялась, убывала и прибывала, конечно же, пила вино и курила, но я это именно понимаю, а не помню, видимо, Лариса давала своим друзьям четкие инструкции по моему несовращению. Меня, конечно же, кормили разными вкусностями, которые в сельской местности были не то что недоступны финансово (в колхозах и совхозах в восьмидесятые получали хорошо), а просто не завозились в магазины в силу якобы низкого спроса.

Как часто в нашем царстве-государстве случается, это полное вранье! Например, когда привозили кефир — на моей памяти три раза — его разбирали, не снимая с машины. Именно тогда я впервые в жизни попробовал сушеные бананы — и до сих пор люблю их очень. Но, конечно же, больше всего радовал организованный досуг, обусловленный благами цивилизации. Это игровые автоматы, газировка с кремовыми трубочками и кино.

Смотреть кино повели меня как-то в «Победу» — единственный тогда кинотеатр в Кирове с объемным изображением, где надевались специальные очки — теперь это называется 3D. Напротив «Победы», в «дворянском гнезде», жила подруга тетушки, и им было очень удобно при передислокациях тусовки: я рядом, далеко бежать за мной не надо. Тогда шла сказка «На золотом крыльце сидели», которая было собрана из разных историй. Сижу я, значит, во втором или третьем ряду, и вдруг на сцене, слева от экрана, появляется тень и шипит громким шепотом: «Леша, Леша, иди сюда быстрее». Узнаю тетушку, иду к ней, мы выходим через пожарный выход из кинотеатра, я с большим неудовольствием, но Лариса тут же меня успокаивает:

— Поедем, другое кино посмотрим, еще интереснее.

— Хорошо, — говорю. Тем более, что выбора все равно нет.

И мы куда-то едем на машине, что для пацана, ох как здорово! Не помню, было ли там другое кино, но что-то было, это точно. Я потом, спустя сколько-то там лет, спросил, почему мы постоянно уезжали (не помню, чтобы я до конца фильм просмотрел), и ничего вразумительного в ответ не услышал. Предполагаю, что веселая компания студентов находила более интересный способ времяпрепровождения на другом месте, а так как «трубы горели» и нужно было «ковать, не отходя от кассы», то они быстро перебирались — и я вместе с ними.

Во времена тотального дефицита, особенно в провинции, не в столицах, было чем-то невообразимым увидеть импортную вещь хорошего качества на школьнике. Если в начальной школе мне было наплевать, во что одеться, то, когда все начинали «женихаться», уже было важно выделиться из толпы. Импортные рубашки тогда назывались «батники», и у меня была одна такая — голубая, с белыми вшитыми полосками по планке, привезенная, конечно же, Ларисой — из Болгарии, кажется. Первые мои модные тогда электронные часы тоже были подарены ей и оказались, в отличие от последующих, достаточно «долгоиграющими», и, если бы не порвался пластмассовый браслет, может быть, до сих пор были бы живы. Тетушка училась на «ин»язе» и, ежу понятно, в их компании слушали разные записи (в том числе запрещенные), обменивались «пластами», «бобинами» и перезаписывали их на катушечных магнитофонах «Комета».

ModernTalking я, к примеру, услышал более чем за год до того, как эта «сладкая парочка» появилась в кировских студиях звукозаписи и в «Утренней почте», а Высоцкий с его «Слухами» крутился в моей голове еще во втором классе. Так что формированию моего музыкального мира также способствовала Лариса.

Вы, дорогие мои, конечно же? согласитесь, что от того, кто окружает нас и с чем (с дубиной или с любовью), зависит весь наш жизненный путь. По крайней мере, в той его части, которая формируется человеком, его мыслями, поступками и суждениями об этом многогранном мире. Я рад, что меня окружала тетушка Лариса с ее молодой, кипучей энергией и в то же время способностью не давить и не «лезть под ногти». Видимо, она понимала, что воспитания мне хватает дома, где безраздельно царила в те времена ее старшая сестра.