Хр-р, фи-и-у, и картинка перед глазами, перевернувшись панорамным кульбитом, в полсекунды совершенно изменяется. Была набегающая навстречу дорога, обочина вся в зеленой траве, за травой — ёлки молодые, а теперь — серый асфальт, движение которого только что прекратилось. Все это потому что, мчась под гору на велике и разглядывая те ёлки, я не углядел кирпич, попавший под переднее колесо и через руль улетел вперед велосипеда метра на три, приземлившись обеими руками и правым коленом на асфальт. Ладони, конечно же, оказались разодраны в кровь, но это ерунда по сравнению с разбитым коленом, которое заживало потом месяц, а болит временами до сих пор.

С велика, конечно, мы все летали регулярно, всех круче «скукарекал» Горох, переломавшись в трех местах, когда на огромной скорости (конечно же, очередная игра в виде соревнования) его штанина попала в велосипедову цепь. Обычно в таком случае штанина рвется, а тут нет — брюки его оказались крепости невероятной, и он бороздил асфальт вперемежку с великом, из-за чего оба пострадали сильнее, нежели если упали бы разъединясь. Выйдя из больницы, Горох предстал перед нами с обритой ушастой башкой и множеством шрамов, самый большой и бугристый из которых пересекал почти всю ломаную левую руку, противно розовея новенькой, нежной кожей.

Есть сомнительное, но очень распространенное изречение, которое использовано в названии этого рассказа. Тут скорее не так. По-моему, шрамы говорят лишь о том, что жизнь их владельца была опасной, а иногда, попросту дурной (половина шрамов человечества не от геройства, а от дури, это уж точно, особенно в мирное время), и они очень часто безобразят хозяина, не принося ему счастья — вспомните того же Квазимоду. Ну, еще, в какой-то мере, они указывают на брутальность и на то, что человек должен уметь (это далеко не всегда это соответствует действительности) стойко переносить боль. А вот что неоспоримо, так это тот факт, что любая травма и операционное вмешательство не остается без последствий (ваш шрам от аппендицита влияет на осанку), по себе знаю — сломанная в глубоком детстве рука после тридцати лет стала давать о себе знать ноющей болью при перемене погоды. Дальше по жизни, уверен, последствия будут проявляться, как грибы после теплого летного дождя. Лет пять назад, к примеру, живо всплыли воспоминания о «велосипедном» колене, потому что оно ни с того, ни с сего проболело целый месяц.

Добрая половина моих родных, знакомых и друзей обоих полов прилипала языком на морозе к металлу (чаще всего в рассказах фигурируют качели), не минула чаша сия и меня, правда несколько в другой интерпретации.

Всей семьей мы собрались на автобус, чтобы ехать к бабушке. Меня, трехлетнего, полностью нарядили по случаю зимы в шубу и другие зимние причиндалы, а чтобы не взопрел, выставили на улицу. Стою на крыльце, а прямо перед глазами дверная накладка, через которую навесной замок запирается. Она вся в инее, красивая такая, и я, повинуясь необъяснимому импульсу, лизнув ее, тут же намертво прилип. Крепко так прилип, говорить не могу, только непрерывно мычу с открытым ртом:

— Ыаыа, ыа ыыы (мама, я прилип), ыаыа, ыа ыыы…

Меня, понятно, в доме за двумя дверьми, не слышат, кто-то из родителей выходит на крыльцо, толкая дверь изнутри, которая больно стукает мне по лбу, при этом я падаю в сугроб на спину, как куль с мукой, застревая в сугробе, лежа на спине, шевеля конечностями, как навозный жук, а часть кожи языка остается на накладке… Кто-то поставил меня на ноги (не помню, кто). Как же я орал и плакал, в том числе и потому, что на автобус опоздаем! Но к бабушке мы все-таки поехали.

Руку я сломал, когда мне было четыре года. Скатился с ледяной горки на попе, а когда стал вставать на ноги, поскользнулся, не устоял на ногах (еще бы: мама меня, вполне оправданно, очень берегла от простуд, и зимой я был похож на мехового снеговика в смысле шарообразности туловища и головы, притом руки с ногами практически не гнулись), упал на правую руку и сломал лучевую кость. Что интересно, как катился — помню, как упал — помню, а после помню уже себя сразу с гипсом дома. Видимо, детская память устойчиво доступна только для приятных воспоминаний, и мозг услужливо не видит того, как везли в больницу, как от боли плакал… Перелом оказался закрытым, и шрам получился внутренним, невидимым. Мне наложили от кисти до локтя гипс и подвесили руку через бинт на шею. 

В детском саду (на удивление, я во время ношения гипса ничем не болел, несмотря на то, что была зима) у нас были такие фанерные стульчики. На их спинках через трафарет синей краской были оттиснуты разные животные: морской котик с мячом на носу, заяц какой-то, но в самом «тренде» был стул с очень симпатичным котенком. На всех занятиях, где эти стулья были задействованы, этот всегда занимали заранее и иногда даже битвы за него устраивались. Начинается как-то раз музыкальное занятие, все мы забегаем в зал и рассаживаемся, толкаясь, пытаясь тот заветный стул занять. О чудо, пока в одной стороне идет борьба, на другой, совершенно свободный, стоит такой же, и я сажусь на него с довольным видом превосходства. Рядом со мной, на «морского котика», усаживается Слава Малиновский. Этот тип старше меня на год, но какой-то тощий, неухоженный, с синеватой, как у советской курицы, кожей рук и с такими же цыпками.

— Алексей Крошихин подойдет ко мне, будет запевать. «Я на солнышке лежу» знаешь?

— Знаю, — говорю, выходя к пианино.

Поворачиваюсь ко всем. О ужас! На мой замечательный стульчик с котиком уселся гад Малиновский, слюняво и глумливо улыбается и крутит в мою сторону «фиги» обеими цыплячьими руками.

Песню я пою несколько раз, но не «от души», хоть она мне очень нравится, часто сбиваясь из-за проклятого стула и Малиновского на нем. Вся сидящая толпа невпопад  подпевает мне, блажа дурными голосами (а может, мне так от расстройства кажется).

Но вот песня заканчивается, воспитатель кличет другую жертву, а я подхожу к своему месту:

— Уходи на свой стул, — говорю Малиновскому.

— Не уйду, это вообще теперь мой стул. Жопа встала, место пропало!

— Уходи!

— А че ты мне сделаешь? — глумится заведомо более старший и считающий себя более сильным гад Малиновский.

— Алеша, садись, чего же ты стоишь? — уговаривает воспитка, которой совсем невдомек, почему я не сажусь на свободный стул.

— Уходи, хуже будет! — шиплю я, стоя перед Славкой.

Тот продолжает лыбиться и отрицательно мотать головой. И меня «накрывает»! Тук — с глухим стуком (звук, похожий на тот, когда промахиваешься по гвоздю и молоток в доску ударяет), с размаху опускаю на голову узурпатора руку в гипсе. При соприкосновении белого, замечательного гипса с головой наглый одногруппник немедленно кренится на бок и съезжает на пол. Что тут началось! Воспитка, прекратив попытки начать очередную песню, квохчет около Славика (он уже совсем не гад, мне жаль его — я тоже испугался). Девочки охают, красавица Вероника Бакина, наморщив лоб, о чем-то сосредоточенно думает, кто-то плачет. Мальчики удивленно-одобрительно переговариваются. Малиновский довольно быстро очухался и, конечно же, завыл белугой. Почему так говорят, для меня загадка до сих пор: как оказалось, белуга — это рыба, а рыбы, как известно, существа довольно молчаливые). Воспитка обрадовалась и начала довольно быстро и эффективно устанавливать утраченный в связи с происшествием порядок, воющего Малиновского отправила в медпункт, меня — в угол, к окошку в этом же зале, остальных — усадила, и другая красавица Наташа (я на ней годом позже обещал жениться) запела песню про «Вместе весло шагать по просторам…» После музыкального занятия я сразу же сделался героем, и следующий месяц ходил, выставляя руку в гипсе перед собой, устанавливая, где надо и не надо, желаемую, на мой взгляд, справедливость. Когда мама сказала, что назавтра мы едем в больницу снимать мой чудесный гипс, я расстроился и даже всплакнул, справедливо предполагая, что лишаюсь преимущества в решении разных вопросов, и со снятием гипса месячный непререкаемый авторитет мой пошатнется. Что, в общем-то, и случилось.

К четвертому классу жажда управлять любой техникой, особенно той, которая имела двигатель, становится жгучей. Как же мы с Лехой мечтали тогда о своем мопеде, хотя бы на двоих! Пусть не о таком, как в «Электронике», но хотя бы о велосипеде с моторчиком от пилы «Дружба», на котором ездил какой-то невнятный старшеклассник. Такой становится жгучей, что мы готовы были на все, чтобы порулить отцовым мотоциклом с коляской или попилить дрова «Дружбой». Знаете, у нее еще такой оранжевый стартер, который надевается на специальные шлицы и штифты, а внутри его — сильная пружина, которую надо закручивать, дергая тросик с резиновой рукояткой.

Отец, значит, пилит дрова, «Дружба» невообразимо-радостно тарахтит на всю округу, а я таскаю уже колотые раньше и складываю в поленницы в сарае, все время присматриваясь к бате и к тому, как у него ловко получается. Отец заглушил пилу, покурил:

— Пойдем обедать, сынок.

— Сейчас приду, поленницу доскладываю только.

Последние наколотые до обеда пять охапок уложены в аккуратный штабель, и тут меня посещает мысль, что и я тоже могу пилить «Дружбой». Зашел домой на кухню: батя ест, стол стоит у окна — вид как раз на кучу дров и уже колотых, и еще не распиленных.

— Можно я попилю?

— Заводи да пили, — говорит папа.

Я вышел обратно, подошел к «Дружбе», закрепил на посадочном месте стартер, который, как обычно, висел на своем же тросике между ручек пилы. Дернул раз, два, а на третий стартер соскочил со шлиц, как раз когда резиновая рукоятка на конце троса была около моего уха, и пружина внутри него была практически максимально скручена. Фью-у-ить — летит стартер, шмяк — сталкивается он с моим лицом в районе рта. У меня в буквальном смысле слов, искры из глаз полетели, лицо в нескольких местах разбило, и его тут же начало очень чувствительно саднить. Батя, увидев сию печальную ситуацию, бросил ложку и уже через минуту был рядом со мной с бинтом и йодом. Он осмотрел мое лицо, изрек свое обычное:

— До свадьбы заживет. Снегом вытирай.

Я начал утираться снегом, крася его в цвет моей крови. Мороз был небольшим, и кровь достаточно быстро остановилась. (Вот когда Лехин отец в 30 градусов стал колоть дрова, от березовой тюльки колун при первом же ударе так отскочил, что встретился со лбом и прилип к нему. Дядя Коля и отлепить его не смог, и кровь не останавливалась, так что он с этим колуном домой заявился отливать горячей водой). Отец обработал мой разбитый рот и щеку:

— Напилился?

— Нет, можно еще попробую?

— Следи, чтобы стартер плотно прилегал к «улитке», вот здесь.

— Хорошо.

Я весь вспотел, пока завел эту чертову машинку, раз тридцать дергал — мощи не хватало и размаха рук. Но зато я потом распилил целую березу, а отец был в моих подмастерьях, прижимая ствол, чтобы тот не крутился и перекладывая его под пилу. Маме мы договорились, что соврем, будто полено при укладке на меня упало, иначе не владеть бы мне «Дружбой» если не до пенсии, то до института точно.

Летом, после шестого класса, начался второй в моей жизни сенокос. Годом раньше отец научил меня управляться с конскими граблями, и сгребание на них сена в валы стало моей любимой сенокосной работой. Слепни лезут к лошади, пролетая мимо меня к потенциально более теплому и питательному объекту, да и труд этот все ж таки механизирован. Рано утром батя разбудил меня:

— Пойдешь сейчас на конюшню, я с конюхом договорился, там жеребец Мальчик, запряжешь его в грабли (у конюшни стоят) и к обеду приезжай на Горцу, там вчера я выкосил. Сено, как раз проветреет, сгребай все. Начни от кустов вытаскивать, там трава толще и тень, а потом уже на «веретье». Мы к вечеру на машине приедем. Люда, где штаны мои серые?

Я поел чего-то и пришел на конюшню в радостном предвкушении, как сейчас в галоп помчимся: Мальчик — бегом, я — на легких конских граблях с подрессоренным сиденьем. Всего больше пятнадцати километров по полевой дороге среди умопомрачительных запахов, вброд через узкую и быструю реку (можно остановиться, искупаться, Мальчика напоить), потом по прохладе хвойного сосново-елового леса…

Захожу в полумрак конюшни, где терпко пахнет лошадиным потом, их же «яблоками», кожей хомутов и седел, смолой дратвы, овсом и Бог знает, чем еще (запах в целом приятный, сильный и земной), пытаюсь найти конюха:

— Здра-а-а-вствуйте-е-е-е! Есть кто-нибудь?Здра-а-а-вствуйте-е-е-е!

— Че орешь, че надо? — появляется из боковой дощатой двери весь мятый (лицо в том числе) пожилой конюх Митрич.

— Меня папа отправил, Геннадий Витальевич. Велел к вам обратиться, чтобы вы мне показали Мальчика, он сказал запрячь его в грабли…

— Знаю, — перебивает он, — не видишь что ли, лошадь одна во всей конюшне, выводи и запрягай! Сбруя его вон — на стене висит, «Мальчик» написано. Ходят тут…

Не выспался — подумал я тогда. С бодуна — думаю сейчас, или, еще вернее, оторвал я его от процесса похмелки.

Снял со стены уздечку. Пошел в стойло. Мальчик — лет четырех, высокий гнедой жеребец, меня не знает, машет головой, тряся темной гривой и кося умным глазом, переминается с ноги на ногу. Совсем небольшой опыт общения с лошадьми все же дал мне основания громко на него прикрикнуть:

— Стой на месте, дьявол! Мальчик, стой, говорю! Мальчик!

Накинул, все-таки, узду, заправил «сухарь», вывел Мальчика и начал первый раз в жизни самостоятельно запрягать его. Отец, конечно, учил меня впрягать лошадь в плуг и телегу, а тут то же самое, практически. Накинул «седелку», подпругу затянул, постоянно покрикивая (Мальчик все еще не до конца верит какому-то щуплому подростку), накинул хомут, продел через оглобли дугу. Уперся левым коленом в «клещи» и, стоя на правой ноге, начал затягивать «супонь», а Мальчик опять переступил и своей левой передней придавил мою правую к земле:

— Мальчик, отойди!!! — толкаю его плечом, тот от оглушительного крика «прядет» ушами, вращая глазом и продолжает на моей ноге стоять — больно-о-о-о… Столкнул я его кое-как, нахлестал по морде вожжами. После он стал более послушным, и мы без приключений доехали до покоса. Большой палец сильно разболелся, когда я слез с граблей. Снял кед, носок — палец распух весь, почти сизого цвета, но крови нет. Зная о целебных свойствах своей мочи (моя мама после падения с мотоцикла лицом на щебень накладывала повязки, смоченные ей, чем и спасла от шрамов лицо), оторвал часть платка, повязанного на голову, помочился на лоскут и, обвязав палец, стал грести. Вечером повторил процедуру. В работе как-то забылось о травме еще и потому, что в тот год я был при лошади, пешком много не ходил, греб, возил копны на волокушах. Уже на втором курсе института палец разболелся и рентген показал давний неправильно сросшийся перелом и маленький, лишний кусочек кости над местом сращивания, который мешает мне и по сей день.

Когда переделаны разные поручения, впереди еще половина длинных каникул, а на улице противный, не июльский дождь, очень приятно и здорово проводить время на летней веранде. Тут запахи и звуки практически такие же, как снаружи, и вообще какая-то особенная атмосфера — и не в доме, и не на улице. Летом и осенью я жил тут, заходя в дом только есть и телевизор смотреть. Особенно классно было проснуться по первому морозному утреннику, когда на лужах схватится тонкий лед, под одеялом тепло, а снаружи так свежо и чисто, совсем не так, как в комнате.

Мы с Лехой стреляем стержнями от шариковых ручек по пластилиновым танкам и мухам, сидящим на стенах и потолке. Устройство самострела таково — скручиваются с двух сторон ручки синие колпачки (только появились чешские, вроде бы, шариковые ручки Bic), с одной стороны на резьбу ниткой приматывается полоска медицинского жгута (практически самый востребованный и дефицитный материл моего детства) или другой резинки (что хуже). Стержнем, как из ствола пущенным натянутым жгутом, можно спокойно попасть в муху метров с двух, пригвоздив ее к стенке. Соревнуемся количеством мух и точностью попадания в танк, у Лехи рвется последняя полоска жгута. Я начинаю рыскать по веранде и коридору в поисках какой-нибудь резинки. На полке для шапок узрел старую летнюю фуражку с резинкой и прозрачным пластмассовым козырьком, подпрыгнул за ней и очень неловко приземлился на пятки с прямыми в коленях ногами. Будто молния в мозг ударила, колени подкосились и изображение пропало. Очухался достаточно быстро оттого, что Леха зовет:

— Ну, где ты там застрял?

Поднялся, сначала на карачки, потом на ноги — мутит, голова болит и кружится, вертикальное положение вообще тошноту вызывает. Приплелся обратно к кровати, прилег.

— Че с тобой?

— Не знаю, прыгнул, что ли, неправильно. Хреново как-то.

В общем, не до игр. Наутро лучше не стало, пришлось маме все рассказывать, за что она меня «оттянула»:

— Почему вчера ничего не сказал? То-то я смотрела, бледный весь.

— Думал, пройдет.

— Так, собирайся, поедем в Мурыгино, сейчас отцу позвоню.

Батя завел новенький еще «москвич» и мы поехали к какой-то бабке-знахарке, известной на всю область. Бабка расспросила, как все было, и вынесла резюме, обращаясь к матери:

— Стряс у него, милая. Будем править.

Достала тряпичные тонкие полоски, измерила ими голову в разных плоскостях, делая на них фломастером метки:

— Смотри, милок, на вершок почти не сходится, вот как мозги съехали. От, на Масленку раньше, бывало, парни ко мне гужевом шли. Виишь горку в окне? Они воды нальют на ее и с девками на санках катятся или на ногах куражатся. А как на спину упадут башкой об лед, так и ко мне сразу. Сиди смирно.

И начала нашептывать, легонько касаясь головы в разных местах и поворачивая ее. Практически сразу же тошнота ушла и боль прекратилась.

— Ну вот, сошлися гасники, полегшало? — снова померив голову, спросили она.

— Да, хорошо, спасибо, — очень сердечно поблагодарил я, чувствуя волну умиления к этой сухой и опрятной, с чистыми руками и колючими, но добрыми глазами, старушке.

— Погоди, голова теперь в ентом месте будет всю жизнь о себе поминать. Каждый раз ко мне не наездиссься, да и умру скоро, к Пасхе срок мой выйдет. Научу, как самому править, ежели заболит. Вставай к косяку, нагнись немного, а лоб несильно прижми. Теперича приседай потихоньку, голова будет стукаться. Ну, давай, вот-вот, присел раз, отодвинулся, стал и опять, пока не пройдет.

— Спасибо вам, бабушка.

— На здоровье, Господь с тобой, ступайте.

— Сколько надо… — спрашивает мама.

— Денег не возьму.

— А что?

— Чего не жаль, то и принеси.

Мы съездили в магазин, мама там яиц и еще чего-то купила, мы вернулись, она сходила и отдала продукты. Бабушке этой и вправду той зимой «вышел срок». До сих пор я поминаю добрым словом ее за нехитрую, но действенную науку — каждый раз, когда приходится «править» голову.

В средних классах на большой перемене, после обеда, мы всей гурьбой неслись в спортзал, выкатывали все, какие были, мячи — баскетбольные, волейбольные, футбольные — и играли в коллективного «вышибалу». Спонтанно делились на две команды и, со всей дури, «с ноги», выбивали кого не попадя в противоположной стороне зала и на входе в него. Выбитых пальцев рук, вывихнутых лодыжек (баскетбольный мяч тяжелый), если б с каждым случаем обращаться к докторам, хватило бы на открытие отдельной деревенской «травмы». Особенно оглушающе прилетало, если вовремя не увернешь голову, баскетбольным, да и «под дых» словить неожиданно удар мячом (а они летят во все стороны и со всех сторон одновременно) — тоже малоприятно. Но зато как поднимается настроение, разогнанное азартом, когда сам в кого-нибудь попадешь…

Весной «вышибалы» приелись, и мы придумали другую забаву — один забирался до половины каната, а второй раскручивал, стоя на полу, канат за узел. Очень скоростная получалась карусель. Болтаюсь, значит, на канате, Шелуха — крутит, круги моей траектории становятся все шире, и в один прекрасный момент я ударяюсь затылком об металлический крючок, за который цепляли канат, когда им не пользовались. Больно было несильно, я подумал, что просто набил себе очередную шишку, но, когда стал охлаждать под струей воды в коридорной раковине голову, понял, что придется «сдаваться» Татьяне, нашей «классной», и идти в больничку (медпункта в школе не было). Вода текла красная, а пальцами прощупывалась приличная дыра на коже. Поднялся я в наш кабинет, Татьяна осмотрела голову, приложила свернутый бинт, по пути прочитав лекцию о технике безопасности и, вставив приличный «пистон», и отправила в поликлинику к доктору. Там мне быстренько зашили рану, предварительно частично обрив, я вернулся в школу, переодел физкультурную форму и с большим нежеланием поплелся в детский сад, находящийся за забором, на работу к матери, «сдаваться» уже по приказу «классной». Там еще раз получил выволочку и, уже со спокойной душой, радостный, что на сегодня для меня уроки закончились, поскакал домой, остругивать «пулечное» ружье.

В общем и целом, это далеко не полный список разных опасных для моего здоровья, а иногда и жизни, случаев. Подобные происходили поголовно с каждым из моих друзей-товарищей. На приемах в любой поликлинике (даже в зубной) доктор всегда начинает опрос так:

— Какие были травмы?

— Про все говорить? — задал я однажды встречный вопрос.

— Про все.

И тут я минут на пятнадцать в хронологическом порядке (как постарался и для вас), стараясь только констатировать факты, зарядил перечисление этих плачевных случаев. Медсестра, у которой брови все время лезли вверх, фиксировавшая мое повествование, уронила:

— Как на войне был.

А доктор направила меня на МРТ и еще в несколько каких-то платных мест на ненужные фактически обследования, и я потерял массу времени и денег. Хорошо одно — убедился, что ничего «из ряда вон» с моим организмом не происходит. Оформил санаторную карту, называется. После этого случая предпочитаю оставлять в неведении врачей относительно моего боевого детства.

Что сказать?.. Как поймать ту грань между исследованием в движении, которое необходимо каждому пацану, и безопасностью? Степень риска каждый выбирает сам. Берегите себя, «ничто на земле не проходит бесследно», как поет Кобзон в одной из лучших песен прошлого века, и шрамы от физических травм и душевных потрясений остаются с нами до гробовой доски, беспокоя, но и вызывая приятную ностальгию по «делам давно минувших дней»…