Речь здесь пойдет о моем двоюродном брате — Борисе. Сложно писать о нем по той причине, что он пропал без вести в Подмосковье, в абсолютно мирное время, в абсолютно мирном, как казалось, регионе еще в 2010 году. Вышел в магазин от родственников — и был таков. Установили, что исчез он при прямом участии нашей доблестной полиции, но никакие письма, заявления, расследования не привели ни к какому результату. Также ничего путного не получилось от обращения к экстрасенсам, депутатам (что наводит на мыль об идентичности этих двух групп) и в различные проекты типа «Жди меня». После этого случая у меня окончательно покосилась и без того слабая вера в то, что мы живем в правовом государстве, которое по своим изначальным функциям должно, в первую очередь, своих граждан защищать, а не себя и в своем лице разные прикрытые и не прикрытые беззакония — как в правовом, так и в чисто человеческом смысле.

Борис — самый добрый из всех виденных мною людей (имею в виду тех, с кем знаком лично), и в то же время более экстремистского, в смысле природной непреднамеренной катастрофичности в виде нанесения какого-либо ущерба, и не приспособленного к физической деятельности индивидуума сложно себе представить. Что он творил в детстве, доподлинно может только его мать, тетя Римма, изложить, но даже те обрывки ее рассказов, что я помню, впечатляют.

К примеру, он, где-то трех-четырех лет, большеглазый, очень улыбчивый, с черными вьющимися волосами и очень милой лопоухостью мальчик, мог пойти, позвонить в любую, наугад, квартиру пятиэтажного многоподъездного дома в городе Богдановиче, где тогда они жили еще задолго до развода родителей, и сказать: «Здравствуйте, я к вам в гости пришел»! Вы спросите: «Как так, где мать с отцом то были»? Отвечу — они, молодые в то время доктора, чтобы как-то достойно обеспечить свой быт, работали почти постоянно, без выходных и проходных, и днем, и ночью, бывая дома набегами. Когда Бориса приводили из детского сада, то, конечно, строго-настрого наказывали сидеть дома, обещая самые жестокие и страшные кары в случае ослушания, но он, видимо, особого внимания на эти увещевания не обращал, в силу того, что сам был очень добрым (это я уже говорил, и еще, наверное, скажу) и ждал такой же доброты от окружающих с обезоруживающей уверенностью и спокойствием. Не знаю, бывали ли приведены в исполнение родительские (по большей части, материнские) угрозы, но мне кажется, в основном — нет. Так вот, заходил он в гости к первым попавшимся людям, сидел там, пил чай, ему что-нибудь дарили из понравившегося (а что бы вы сделали, когда такой «обаяшка» бойко так рассказывает, шепелявя по возрасту, о своем житье-бытье, о маме с папой и о том, как он их желает радовать) и он, посидев и поблагодарив, шел с подарком домой. А после этого тетя Римма бегала вместе с ним, устанавливая местонахождение квартир, и разносила дары обратно. Как она рассказывает, к начальному школьному возрасту Бори в доме не оставалось ни одного нормально работающего прибора или устройства (начиная от часов с кукушкой, заканчивая холодильником) — до того у него была сильная тяга узнать, что там внутри и как это оно так работает.

Много существует историй, как братец то в новом пальто под водосточной трубой в первую капель вымоется, то огромного, во весь подоконник, зайца зеленкой маме в подарок на 8 Марта нарисует, то в одних колготках и майке в тридцатиградусный мороз будет кататься с горки во дворе дома. Римма рассказывает: «Иду с работы, гляжу, ребенок почти голый с горки катится, думаю, куда родители смотрят, подхожу ближе — мой же это, Господи!» То наведет красоту — на портьерах ножницами по всему краю накромсает «бахрому» (такую красоту он видал в очередных гостях)… Наверное, теперь вам ясно, почему он — экстремист.

Нагружать его какой-либо работой было практически бесполезно — или перепутает траву с морковью при прополке, или вымажется больше, чем вскопает… Грабли на сенокосе дадут — стои?т, оперевшись на них, по большей части смотрит в небо или кузнечиков с жабами ловит. Вот что удавалось ему, так это бегать за водой и поить тех, кто работает или встречать-провожать корову, чем он и занимался, когда гостил у нас. И никто не обижался, даже отец мой прикрикнет раз-другой, обзовет «фруктом» и отступится.

С моей родной сестрой они — погодки, и особенно забавляло смотреть на них в старшем детсадовском возрасте. Один — чернявый, лопоухий, худющий, другая — эдакая «пампушка» со светло-русыми, заплетенными в косичку с бантом и «приплетами» волосами, — «Исак да Марфа», называли почему-то их все. И им очень это шло, было в этом совместном прозвище (так их звали, только, когда они вместе были, по одиночке не были они ни Исааком, ни Марфой) что-то одновременно доброе, нежное и чрезвычайно шкодливое… Ходили они, в основном, держась за руки. Я в то время часто имел возможность приобщиться к должности «смотрящего за братом». Сестра на летних каникулах в будние дни ходила в детский сад, а Борис иногда бывал со мной и друзьями, и особенно запомнились два случая, с ним связанные. О первом знают в той или иной интерпретации практически все из нашей обширной родни, о втором же я до сих пор молчал, может из-за стыда от своей непроходимой глупости, может, из боязни, что попадет «по первое число».

Случай первый

Был день рождения Лехи — моего закадычного друга. Надо отметить, что с днем рождения ему повезло — 12 июля, середина лета — самая замечательная пора в жизни советского школьника. Пятая(!) трудовая четверть закончена, еще море времени впереди, когда мы оставались предоставленными самим себе. Не только, кстати, школьника, лето в нашей, не балующей количеством теплых дней местности, любят все, от мала до велика. Мама его как-то готовилась к отмечанию праздника, а моя мама пекла торт, который я должен был торжественно вручить имениннику к праздничному столу вечером. Мы же в это время (я, Леха и Боря-брат) в приподнятом, отличном настроении бродили по селу и искали на свои задницы приключений. Отступая от нити повествования, скажу, что — да, мы их нашли «по полной»!

Смотрим — навалены кучи тюлек около сельского клуба, видимо, здесь происходила распиловка неделового леса на дрова. А распиливали «лучковой» (так, по-моему, хотя и соврать могу) пилой: вынесенный на стреле диск с заточенным крупным зубом соединен с электродвигателем клиноременной передачей, вращение от шкива двигателя к шкиву диска передает резиновый, на кордовой основе, клинообразный ремень. По случаю выходного, никого из рабочих нет, пила, естественно, выключена. И мы вот что придумали — Леха подставляет под диск палки, а я за ремень, сколько есть сил, тяну, перехватываясь руками, диск от этого вращается и — вж-ж-жик — палка — пополам! Класс! При этом мы обсуждаем, чего бы нам такого притащить сюда и распилить для дела (например, заготовку к пулечному ружью). А пульт с кнопками, с которого включается электродвигатель, находится в стороне, около столба (питание там «снято» от проводов сверху). Смотрю краем глаза — Борька к этому пульту тянется, я голову поворачиваю, кричу: «Не смей, не трогай»! Понимаете, что если бы Борис нажал «Пуск», мы бы наверняка оба с Лехой без рук остались… Братец отходит от пульта и тут мою правую руку будто бы обжигает. Я ремень дальше тяну, смотрю, а он — в крови. Поднимаю руку — торчат ослепительно (даже при ярком солнце) белые костяшки кончиков пальцев из моего же мяса с обрывками кожи. Это, значит, пальцы моей правой руки между ремнем и шкивом попали, и их мгновенно так прижало, что сорвало верхние части. Кровь почти сразу начинает бежать практически ручьем. Мы идем сначала к Лехе (его дом ближе оказался), хорошо дома — никого. На кухне включаю воду и начинаю кровь смывать — боль почти нестерпимая от холодной воды, будто жжет сильно-сильно и «дергает» электрическим током одновременно (такой житейский опыт у меня к тому времени уже был).

Потом кровь постепенно перестает так обильно бежать, и мы с Борей идем домой. Леха, понятно, приуныл сильно, а я ни на что, кроме руки, внимания не обращаю, даже не соображаю, как мы шли, вместе ли с Борькой шагали. Захожу через прихожую в дом, на кухню, там мама около плиты напевает себе под нос негромко. Пахнет в доме очень вкусно, чем-то сладким и пышным, с шоколадом! Держа раненую руку за спиной (помню, мысли о том, что попадет сейчас), провозглашаю: «Мама, я пальцы обмолол». Она, поворачиваясь: «Ха-ха», или что-то в этом роде, не помню. Я руку из-за спины выдвигаю медленно, вперед и вверх, мама, молча — хлоп через бок на спину — э-э-э…, в обмороке отлежаться, видимо. Хорошо, тут отец пришел, маме — нашатырь под нос, мне — скорую по телефону (незадолго до этого поставили).

А «скорая» на селе тогда своя была и дежурила постоянно, у Гороха отец на ней водилой работал, очень быстро меня до больницы доставили, ткани не успели отмереть. Теперь ближайшая, приписанная к селу машина, за шестьдесят километров, случись эта неприятность сейчас, пришивать бы было нечего. Очень тогда мне с врачом повезло. Вообще мне плохих врачей мало попадалось, а я к ним часто обращался, и мне они жизнь спасали, так что не надо «ля-ля» про их безответственность и другое малоприятное, а дураков в любой профессии хватает. Царствие небесное этому талантливейшему хирургу, он умудрился спасти почти все мои пальцы в первозданном виде — на среднем только нет теперь «подушечки» с отпечатками — она на ремне пилы осталась. Но, нет худа без добра — этим пальцем стало чрезвычайно удобно в носу ковыряться.

Случай второй

На холме, который виден за много километров, посреди села, наследники времен еще Ивана Грозного, на пожертвования прихожан, в основном, построили очень красивую церковь с самой высокой колокольней в округе. Другие же наследники, времен последней волны социалистического богоборства, в 1973 году, с великим упорством пытались ее разрушить. Причиной будто бы явилась нехватка кирпича на строительство каких-нибудь (не важно, каких, это повод был) колхозных построек. Попытка частично увенчалась успехом — несколькими тракторами, при помощи тросов и упоров в виде бревен смогли растащить на огромные куски церковь и самый верхний, с куполом и крестом, ярус стоящей в одном с церковью ансамбле, колокольни.

Такой же в точности процесс описан в одном из рассказов величайшего повествователя Василия Макаровича Шукшина. Видимо, эта мутная волна прокатилась по всей России, смывая своей идеологической сущностью множество из тех храмов, которые сохранились в «глубинке», куда не дошли руки строителей коммунизма начала ХХ века. Но устремления и упорство предков оказались сильнее техники: колокольню до конца развалить не сумели, огромные глыбы кирпичного монолита разборке тоже не поддались — так и лежат там, заросшие кустами, травой и березняком до сих пор.

Потом кто-то, безусловно, головастый, сообразил — стоит без дела на самой высокой в округе точке сооружение тридцати семи исполинских метров (высота четырнадцатиэтажного дома, мы в шестом классе, на уроке географии, нивелиром измеряли). Несложно прикинуть, что полная высота колокольни до воплощения идеи с добыванием кирпича приближалась к пятидесяти метрам. Водрузили внутрь, установив на швеллеры, закрепленные в толстенных (около двух метров) стенах, огромную сварную металлическую емкость (скорее всего, на месте сваривали). Провели от нее вниз трубы — получилась водонапорная башня, которая до сих пор практически все село питьевой водой из скважины снабжает. Для обслуживания этой системы были установлены металлические лестницы. Конечно же, данный объект никогда не охранялся, и у местной пацанвы сразу появилась возможность осматривать окрестности с высоты птичьего полета.

Мы забирались почти на самый верх, там было на удивление хорошо и спокойно. Внизу все такое мелкое и незначительное, а вдали, километров за пятнадцать, видна белая кость Анкушинской колокольни, до которой у богоборцев руки не дошли (или еще большая, чем у нашего села, дальность от города спасла, наверное). Не каждый день, но очень часто, от большой активности в течение дня мы убегали, забираясь на эту верхотуру. Конечно, родители запрещали такое развлечение и, если прознавали, то мы «имели бледный вид».

В тот раз полезли туда (кстати, незадолго до того, как я пальцы обмолол) я, Леха и Борис — ему шесть лет. Лестницы, понятно, открытые. И, чтобы «мелкий» не сорвался, Леха первый лезет, за ним — Боря, я — замыкающий. Вот, интересно, если бы у братца руки разжались, смог бы я его словить и удержать? Или бы вместе, считая ступени, полетели? Тогда об этом не думалось, страховались, насколько соображения хватало.

Залезли, походили там, на предпоследнем ярусе, и тут возникла совместная идея, навеянная строками: «Лучше нету красоты, чем покакать с высоты»! Такая красивая мечта обуревала далеко не только нас — пацаны рассказывали, что упражнялись в этом искусстве, проверяя, кто выше сможет забраться и не свалиться с голым задом — кто с березы, кто с крыши мехтока, кто со стройки многоэтажек… А тут — площадка на высоте больше двадцати метров! Мы можем стать чемпионами по «бомбометанию»! Пристроились на мостках деревянных (пришлось еще спускаться обратно за лопухами, необходимыми для соблюдения гигиены), свесили задницы, держась за перила и давай тужиться… Получилось у всех — вот он, коллективный разум! Отныне и навсегда мы — чемпионы-первопроходцы! Представляете, пока оно с такой высоты летит, успеваешь, до его падения, воспользоваться лопухом. Вот это — высота! Вот это — красота! Тут соображаем — свидетелей-то посторонних нет, но ничего, можем и при свидетелях повторить, главное — мы — первые!

Полезли выше, туда, где емкость на швеллерах укреплена. Чан этот с водой вблизи очень большим оказался. Вкруг него проходит металлическая площадка с ограждением из ржавого уголка, а под нею — пустота, метров десять, до предыдущего (где мы «бомбы» метали) уровня. Ходим вокруг емкости, у-каем, а-каем, возбужденные, и тут я обнаруживаю, что Бори нет на площадке! У меня сердце даже не в трусы упало, а как будто испарилось разом, оставив вместо себя дыру с устрашающим вакуумом…

Давай с Лехой орать:

— Боря, Боря!

— Чего орете, здесь я, — откликается не сразу.

Уже хорошо, думаю, огибая емкость. И вижу, мать честная! Стоит Борис в проеме, где окно когда-то было в стене. Стена, конечно, широкая (метра два, я уже говорил), но между площадкой с ограждением, где я стою и стеной этой — только швеллер длиной тоже метра два и шириной всего сантиметров двадцать. Видимо, по нему он туда и перебрался. В таких случаях в башке мелькает много чего.

У меня было примерно следующее: у Смертина (еще один мой замечательный, уже по фамилии видите, друг) дядя по материнской линии как раз отсюда почти и упал, летел до самой земли, разбившись насмерть. Поспорил с друзьями, что по кромке верха колокольни совершит полный круг, играя на ходу на гармони. Всмятку — он, в мелкие щепки — гармонь.

Веревок с собой, чтоб перекинуть брату, нет, палок длинных тоже, пока вниз по всем этим ступеням, пока вверх, свалится Борька. Страшно, но идти к нему надо, он пока не напугался еще, хохочет, а если сообразит, что с ним будет, когда навернется оттуда (говно-то, приземлившись, в брызги только что разлетелось — он это видел)?.. Иду медленно по этому швеллеру, помню откуда-то — вниз смотреть нельзя. Перешел в проем, брат мне, хватая за руку и подходя к краю:

— Смотри, как зыко!

— Ага, зыбано! Давай, иди тихонько обратно, домой надо, обедать пора, мать сейчас придет.

— Ладно, — говорит, соглашаясь, и идет по швеллеру, а у перил его Леха ловит. Оказался Боря на площадке, я Лехе:

— Держи его крепко, не пускай.

Тут Борис, видимо, сообразил о возможных последствиях своего предприятия, стоит тихонько, не дергается. Я — обратно, ни жив, ни мертв, прошел, тоже на площадке оказался. Хватило ума и страха у всех тут же начать спускаться вниз. Оказывается, пока адреналин не отхлынул, именно это и нужно было сделать — интуитивно как-то поняли. Лестницы бесконечными казались, а, когда оставалось до земли метра два, и ноги и руки у меня одновременно сделались ватными, кое-как последние эти метры преодолел…

Мы отошли по дороге от стены метров на двадцать, я оглянулся и тут впервые, осознанно увидел ее — на самом краю широкого карниза, там, где колокольня переходит в последний не разрушенный ярус, растет березка. Как она там прижилась? Почти без почвы умудрилась закрепиться, выжить и вырасти практически на кирпичах. Сопоставив ее высоту с рядом зияющим проемом окна, в котором мы с братом только что были, я понял, что она примерно моего роста. Сейчас эта береза — вполне взрослое, большое дерево, смотрящее с огромной, рукотворной высоты на всю красоту округи, показывает нам всем непостижимую, несгибаемую силу жизни. Когда я смотрю на нее, думаю, что при сильном желании можно преодолеть в этой короткой вспышке бытия практически все трудности.

Я частенько теперь, спустя семь лет после исчезновения моего брата Бори, бываю в церкви. И у меня всегда возникает чувство замешательства и неловкости: я не знаю, как правильно, чтобы ему было лучше, поставить свечку — «за здравие» или «за упокой»…

Борька, Борька, прошу, найдись, подари своей матери спокойствие, ты же самый добрый из всех, кого я знаю!