10.

Григорий Иванович утречком шел по Центральной улице, которая в перспективе, поднимаясь на бугор, визуально упиралась в игрушечный, как на открытке, кладбищенский холм. Деревья, неразделимые дуг от друга издали, раскрасила ранняя, сухая осень. Кот специально приостановился, как только кладбище выползло на дорожный горизонт, глубоко вдохнул чистый, еще не холодный воздух с примесью дыма от горевших вчера по поселку вечерних огородных костров и не спеша пошел навстречу осеннему лесу, наслаждаясь его огненной вперемешку с зеленым, палитрой. Он медленно поворачивал голову из стороны в сторону и отмечал парадокс – старые тополя, которые его окружали, осень еще не тронула совсем. Листья их были темно-зеленого, почти черного, сочного цвета. По мере приближения, кладбищенский лес стал распадаться на отдельные составляющие и Гриша уже мог различить, что красными были клены и осины, оранжевыми – березы. Зелеными же, как положено, оставались разные хвойные. Могучим пятном, разделившим лес на почти равные две половинки, почти чернела огромная старая лиственница. Гриша думал, что она, как и рядом растущие тополя, видела и знала его предков пятнадцать поколений тому назад. Мысль о том, что его пра-пра-пра…, пращур, короче, лазил по веткам, которые теперь в самом небе, приводила Григория Ивановича в почтительный восторг и подталкивала к выводу о скоротечности и бренности его собственного бытия: «Вот как тут в вечную душу не поверить»! Этот, безусловно, благостный и философичный лад его мыслей, прервала причитающая взахлеб одинокая, еще совсем не старая Валентина Семеновна – счетовод колхозной конторы.

– Григорий Иванович, помоги, милый, ради Бога. Он молодой совсем, дурак, машины испугался и сиганул. Сидит теперь, орет почти час – слезть не может.

– Здравствуй Валентина! Что, очередной мужик от тебя сбежал?

– Если бы! – ничуть не обиделась разведенка, – Кот на тополь залез. Караваев, придурок, увидал его на дороге и забибикал во всю! Тот испугался и сиганул…

– Ох и права ты, Валентина! Я этому гаду скажу, чтоб он в следующий раз так и ехал поперек кота. Избавиться хочешь? Так пусть там и сидит – поорет, да и помрет. Он ведь со страху грачей на лету ловить не сможет…

– Иваныч, не до смеха. Он так и «крышей» может повредиться там. Вон, голос какой дурной стал.

– Можно подумать раньше – чисто соловей был… Ладно, лестница есть?

– Так не достанет же.

– Мне вон до той ветки добраться, а там я уж по дереву поднимусь – вспомню молодость. Гриша отметил в очередной раз про себя: «Удивительно, стоит мне о чем-то подумать и провидение тут же развивает мысль. Вспоминал с ностальгией лазанье по деревьям – на тебе, практикуйся… Часто так со мной бывает… Знамения, что ли какие…»

– Вот спасибо тебе, вот спасибо…

– Не за что пока. Опущу кота, тогда «спасибы» принимать буду…

– Не сомневайся, Григорий Иваныч!

Приставил он лестницу. Забрался сначала на ветку, потом стал подниматься по спирали вокруг ствола, используя другие. Кот – идиот, залез не то чтобы очень высоко, но не удобно даже для длиннорукого Гриши – от ствола отполз по ветке метра на два. Гриша аккуратно тянулся к нему. Промелькнула мысль (о ней он уже в больнице вспомнил), – «Надо было веревкой привязаться». Ухватив ошалевшего и царапающегося кота за шкварник, Гриша громогласно изрек:

– Валентина, Кот спас кота! – и рухнул вместе с ним с дерева. Пролетая мимо толстой ветки, по которой поднялся, он одной ногой зацепил ее. Как раз это обстоятельство, скорее всего, позволило ему не убиться насмерть. Григорий Иванович, мелькнув каблуками сапог, сделал в воздухе сальто и приземлился на живот правым боком. Так, как человек он был ответственный, то кота не бросил до последней секунды – тот оказался между Гришей и землей, на которую так стремился. Кое-как поднимаясь и понимая, что переломов много, Кот, не разгибаясь до конца, прокряхтел в открытый рот Валентины:

– Вот теперь – пожалуйста. Оваций не надо. Можешь хоронить.

И предал бездыханное животное онемевшей на время хозяйке. Медленно дойдя до магазина, он вызвал оттуда сначала скорую, а потом позвонил Полине. Дышать и говорить было больно.

– Полюшка, я в больницу в район поехал.

– Зачем? Чего шепчешь?

– Я с дерева упал.

– Напился что ли?

– Все. Не могу говорить.

Продавщица Наташа молча проводила взглядом садящегося в «скорую» Гришу. Через полчаса весь поселок надрывал животы от смеха. Валентина, прежде чем похоронить несчастного Ваську, пять раз пересказала историю проходящим мимо «кумушкам», каждый раз усугубляя подробности. Те, в свою очередь, тоже старались в этом смысле. Самый замечательный вариант событий выглядел так.

Караваев и Гриша сговорились убить Ваську-кота. Так они решили отомстить отвергшей их по очереди, весной и осенью, одинокой, но неприступной и красивой Валентине. Для этого первый загнал молодого и очень симпатичного, дорогого сердцу разведенной барышни, кота, на самую вершину тополя, не переставая бибикать своим окаянным грузовиком, пока кот не дополз до неба. Коварный же Григорий, подойдя к ничего не подозревающей гордой женщине, напросился спасти кота. Взлезши на самую верхушку дерева, он сбросил оттуда несчастное животное, которое немедленно умерло на глазах хозяйки. Но Бог его наказал и, спускаясь, негодяй Котовский упал и сломал себе обе ноги и все ребра. Его при помощи носилок погрузили в «скорую» и врач сказал, что не ясно, выживет он или нет. Валентина же, после похорон и поминок Васьки, собирается подать в суд на заговорщиков с целью требования моральных и материальных издержек.

Тем временем глядящий в потолок «скорой» Гриша размышлял: «Надо же, а! Кот убил кота… И, что характерно – абсолютно по-трезвяни. Вот тебе и знамение». Дежурный врач в приемном покое, записывая фамилию, в порыве узнавания издевательски-почтительно приветствовал Григория:

– О! Какие люди! Император без патрициев и охраны! Не хотите ли внеплановую очистку организма? – информация об августовском смертельном подвиге Кота, конечно же, благодаря медсестре Зине, просочилась и была муссирована и переврана всеми, кому не лень.

У Гриши при осмотре обнаружилась трещина в бедре, переломы одной ключицы и трех ребер. Все – справа. Его тут же закатали в гипс от пупа и до шеи. Правую руку загипсовали вместе с туловищем – она торчала вперед в полусогнутом состоянии, как будто остановленная во время боксерского поединка. Правая нога – тоже в гипсе. Костыли в этом случае оказались бесполезными и ему выделили кресло с практически заклиненным правым задним колесом. Прикатившись кое-как в палату, он обнаружил там лежащего после операции мужичка, периодически громко охающего и держащего руку на правом боку.

– Здорово, я – Григорий!

– Привет… Володя… О-ох, ….ь, чего ж так больно то?

– Так ведь операция, видимо…

– Почему справа то?

– Видимо все мы тут «правые». Кресло вон, и то справа не едет.

– О, мать твою… позови медсестру.

Кот поехал на пост – колеса он крутил попеременно левой рукой, и траектория его движения напоминала синусоиду, прочерченную по полу. Познакомившись с дежурной Наташей, он оповестил ее о печалях соседа. Набрал номер работы жены:

– Поля, привет!

– Наконец-то! Как ты, что у тебя?

– Несущественные переломы, но продержат недели три. Потом еще кресло надо будет искать где-то.

– Кресло? Какое? Зачем? – Полина на работе всегда была деловито-краткой.

– Качалку. Буду, как лорд Байрон, качаться, смотреть в печку и сигару курить. Кстати, сигары тоже искать надо.

– Григорий Иванович, я на работе! – и, через паузу, уже другим совсем, озабоченным тоном, – Ты что, ходить совсем не можешь?

– Да вот… Не рабочая пока правая сторона. Передай как-нибудь свояку, пускай после работы инструменты принесет слесарные, ключи гаечные. А то технику дали, она ехать не хочет.

– Гриша, не придумывай. Свояк твой за свои инструменты удавится. Завтра все равно приеду – привезу твой чемоданчик. А лучше сходи ты… или скатайся в гараж больничный – может там чего есть. А нет – звони, я допоздна сегодня. Все, до завтра.

Гриша петлями поехал по коридору, его догнала медсестра и пыталась подтолкнуть. Кот ее остановил – он очень болезненно и нервенно относился к своей, хоть и не часто бываемой, беспомощности. Особенно терпеть не мог, когда ему женщины помогали, возились с ним. Именно поэтому он так не любил больницы – медперсонал, как известно, в основном женского пола. На пару они зашли в палату.

– Наконец-то! Сил нет! Сестра, почему справа болит?

– Исаев, подождите, сейчас посмотрю. – она, откинув одеяло, склонилась над больным, – Все у вас нормально, почти не кровит.

– Справа почему-у-у?

– Исаев, аппендикс справа бывает – там его и режут.

– Какой аппендикс, у меня же грыжа паховая левосторонняя… Ох…

– Давайте, еще раз посмотрю… Видимо, доктор увидел воспалившийся аппендицит… Сейчас я приду, – растерянно бормотала девушка.

– Неуверенно как-то она сказала. Ох, вот ведь …ди – по всему видно, напутали что-то, – сетовал, постанывая, Исаев.

Очень быстро, в развевающемся халате в палату влетел хирург Валдайцев. Осмотрев бегло пациента, он скомандовал Наташе:

– В операционную его, – и так же стремительно удалился.

Володя стонал, пока санитары его перегружали с кровати на кушетку. Наташа успокаивала:

– Все будет хорошо, видите, как вовремя доктор воспаление обнаружил. Пришлось сначала аппендикс удалять. А сейчас – полчаса и вправит вам грыжу, будете, как новенький.

– Ох, уж скорее бы забыться…

Гриша, наблюдая за поспешностью увоза Исаева, да еще и не в обычные операционные часы, смекнул, что Володя, скорее всего, прав – напутал горе–доктор чего-то. К тому же этот «крупный», в огромных кавычках, специалист удалял вросший ноготь большого пальцы левой ноги Коту три года назад. В этот палец он зачем-то вкачал четыре! шприца анестезии. Когда действие лекарства прошло (как раз перед выходом из автобуса, уже в Подречье) у Григория утратилась способность безболезненно ставить ногу на землю. Четыре больших отверстия (когда хирург делал уколы, иголка с хрустом втыкалась в кость) заныли так, что он вспомнил всех, кого знал в преисподней и не знал на небе. Хромал он тогда две недели и думал, что сам себе он бы смог удалить этот ноготь более качественно и без таких последствий. Эти воспоминания перевели подозрения в разряд уверенности. Григорий задремал под них. Ломаный правый бок немного успокоился. Разбудил его тот же Володя. Тон его страданий был уже почти истерическим:

– О, Господи, теперь с двух сторон…

Пришла Наташа, вколола ему укол и прооперированный дважды успокоился, взгляд его стал расплывчатым и маслянистым, и он тут же уснул.

– Григорий, он проснется, вы скажите ему, что следующий укол только на ночь. Пусть терпит. А то привыкнет.

Часа через два Исаев проснулся и немедленно стал опять стонать. Грише это порядком надоело. Он перебрался в кресло, налил стакан воды. Поставил его на тумбочку рядом с Володей. Сказал уже в дверях:

– Терпи до десяти. Пей не много – обоссышься. Я – в гараж. Кто спросит, скажи – не знаю.

С грехом пополам, матерясь под нос, Гриша добрался за полчаса до гаража. «Вот ведь, не ценим, что имеем… Тут идти на двух ногах – 5 минут. Но ничего, отремонтирую эту боевую колесницу, быстрее будет», – размышлял он по дороге.

В гараже мужики после смены прятались в углу, за недвижимым УАЗиком, который стоял на чурках. Явно употребляли.

– Здорово, мужики.

– Те че надо? А ну пошел на ..й отсюда, – следом за дерзким голосом показался и обладатель его, в голубой тельняшке молодой парень.

– Посылать ни к чему. Иначе у тебя, Матроскин, дополнительно вертикальные полосы появятся – будешь в клетку.

– Не был бы ты инвалидом… – многообещающе сжал кулаки и сузил глаза парень.

– А я и не инвалид. Ты подходи, голубь сизый, не бойся.

– Так, хорош, Серега. Мало тебе проблем? А тебе чего надо, мил человек?

– Меня Гришей звать.

– Виталий. Это – Серега. Там, – согнув руку в локте, большим пальцем показал себе за спину Виталий, – Леха сидит.

– Колесо у меня почти не крутится у коляски. Другую ждать – помру скорее. Решил сделать, а инструментов нет, понятно.

Виталий, не открывая рта хмыкнул звуком между «ы» и «у» и добавил:

– Зеркально мыслишь, земеля. Выпьешь с нами?

– Сначала – колесо.

– Уважаю…

Гриша подкатился к скамейке, перелез на нее, коляску перевернул и продемонстрировал практически не крутящееся правое колесо. Разобрав его стало ясно, что подшипник сначала загрязнился, а потом, от неподвижности, местами заржавел. Видимо, не один год коляска провалялась на неотапливаемом складе правой ступицей кверху. Подшипник сняли, промыли в бензине. Втулку и остальные части – тоже. Затем смазали и подтянули вообще все, что можно. Потрескавшиеся резиновые рукоятки Серега замотал черной диэлектрической изолентой. Возились, балагурили. Потом выпили понемногу остававшегося разведенного спирта. Закусили зелеными, пахучими, полупрозрачными и немного не дозревшими яблоками. Договорились, что за Гришей – «простава». Мужики пошли по домам, Гриша уже с легкостью (но, все равно, понятно, петлями) покатил в отделение, на ходу соображая, как бы сделать так, чтобы колеса между собой блокировались – тогда на прямой можно б было все время за одно колесо крутить. Не придумав ничего, что можно было бы сделать «на колене», по-быстрому, Кот выбросил из головы эти неосуществимые идеи. Он еще не подозревал, что гораздо позднее придется ему, все-таки воплощать эту идею в жизнь. Вот так бывает, что мыслями своими мы меняем реальность… Приехав в отделение, он обнаружил, что Наташа сменилась какой-то старой грымзой с черствым лицом. Грымза сказала:

– Котовский, вы где шляетесь, на уколы давно пора. Так недолго и вылететь за нарушение режима.

– Добрая женщина, а вас как зовут? – редкие брови грымзы полезли кверху и утвердились на границе волосяного покрова.

– Марья Филипповна, – озадаченно, будто пробуя на вкус свое имя, протянула она.

– А меня – Григорий. Так я на укол? Куда пройти?

– Вон, в конце коридора процедурная, – еще не очухавшись от Гришиного приступа вежливости, тянула гласные, медсестра.

Грише поставили укол, при этом рот его не закрывался – он делал комплименты процедурной сестре. Ты, смущаясь, краснела и не подозревала о причинах Гришиного красноречия. Тот просто боялся уколов. Со страху его, как всегда, «несло». Почти сразу же после укола бок и бедро болеть совсем престали. С опаской въехав в палату («Вот бы сосед спал уже»), умудрившись ничем не сгрохотать и не скрипнуть дверью («Завтра смажу»), Кот выдохнул затаенный воздух с облегчением. Володя спал, не смотря на включенный свет. Гриша возился со штанами и рубахой, снова думая: «Вот, не ценим ни хрена, пока организм весь работает. Все-таки дико неудобно, когда даже еще не половина бездействует. Кисть и ступня – нормально. Радоваться надо уметь каждый день, счастливым быть. Не зря Высоцкий спел – спасибо, что живой – хоть и с издевкой, а доля правды большая». Не успел он коснуться головой подушки, как провалился в яму сна.

Проснулся Кот по трем причинам: солнце светило прямо в глаз, Володя опять стонал, мочевой пузырь разрывался. Решив устранять проблемы в обратном порядке, Гриша молча, стиснув зубы («Обмочиться еще не хватало»), напялил штаны и рубаху и покатил в туалет. Около сортира была очередь, но Кота, как наполовину ходячего, пропустили и он упрыгал внутрь. Когда ехал мимо поста, грымза сказала:

– Вообще-то вам утка положена. Она под кроватью стоит. Если нужно, я могу помочь. И вообще, любая дежурная.

– Благодарю, Марья Филипповна, – брови ее опять залезли на волосы, –  Вот, если оба бока откажут, может, и попрошу.

– Типун тебе на язык. Катись в палату, сейчас температуру мерять приду.

В палате Кот подъехал к постели Исаева.

– Слушай, Вова, что ж ты стонешь то все время, пока в сознанье? Может, вырубить тебя? Или надо чего?

– Ничего не хочу, только бы болеть перестало.

– Терпи, ты чего, не мужик?

– Порог чувствительности разный у всех. Ты, вон, как слон, – перемежал речь стонами сосед.

– Короче, слон – не слон, стонать не престанешь, точно вырублю, – и, чтобы отвлечь болезного, спросил: – Ты кем работаешь то?

– Бухгалтером, на фабрике.

– А чего в наколках? Странно.

– Так я в армии зеков охранял, вот сдуру и набил себе там.

Помимо группы крови на фоне автоматного патрона, на плече Исаева красовался АК–47, зажатый в кулак, направленный костяшками за зрителя. Несмотря на то, что размеры объектов были масштабированы неверно – не соответствовали действительности (или кулак велик или автомат мал), наколка была выполнена мастерски–реалистично. Гриша внимательно разглядывал детали.

– Зек один набил за пачку чая.

В палате было жарко – окна не открывались, форточка не спасала – не смотря на раннее утро, солнце, будто стараясь перед зимой сложить о себе последнее хорошее впечатление, било в стекла, бликуя на всем, чем можно – стояло странно позднее бабье лето. Володя лежал по пояс голый, напоминая рыхлую груду творога. Только шея, лицо и кисти были красными – загар.

– Ты чего такой бледный, лето кончилось уже.

– Не люблю я. Да и вообще, как разденусь – тут же простываю. Даже если жарко.

– А на огороде то как работаешь? Неужели в одежде?

– Халат белый сверху надеваю, чтобы не припекало.

Пришла грымза, померяла температуру. Таинственно и будто бы насильно улыбнувшись Грише, вышла, пригласив на утренние уколы.

– А мне обезболивающее? – заныл Володя.

– Сейчас приду, поставлю. Но, смотри, до десяти вечера больше не будет. Может, перед тихим часом лучше? А пока – потерпишь.

– Нет, лучше сейчас.

Гриша в упор не понимал людей, даже не пытающихся взрослеть, никак не думающих о последствиях. Глядя на соседа по палате, он испытывал жалость и раздражение: «Если он сейчас укол сделает, начиная с обеда будет стонать – себя, бедного, жалеть. И как он зеков охранял? Точно, не удержусь – вырублю. Хотя, с другой стороны, что мне в палате делать?! Сейчас, обход пройдет и займусь чем–нибудь. Надо еще как-то со свояком связаться – «проставу» мужикам к вечеру организовать».

Первым на обход явился, опережая крылья халата, доктор Валдайцев. С очень авторитетным видом он рассказал Володе, что тому сильно повезло с бдительным врачом (то бишь, с ним) и теперь остался только период реабилитации. Гришу же лечил хирург Устюжанинов – врач, как говорили, «от бога» – позже, когда у Кота все быстро и качественно заросло, он в этом убедился сам. После осмотра Гриша спросил:

– Доктор, а могу я полезными делами заниматься? Ну, чтобы медсестры на тихий час не загоняли.

– Это какими?

– Двери смажу. Бачок сливной в туалете, к примеру, плохо работает.

– Можно, если не через силу.

Выкатившись из отделения, Гриша направился, было, в гараж, но издали увидел Полину, шагающую по аллее к отделению. Он быстренько укатился за кусты, росшие перед березами. Когда Поля поравнялась с ним, он глумливо, с обще-кавказским акцентом, воскликнул:

– Какайа, силющай, кърасауица! Женъщина, вас как зиват?

– Полина Котовская, жена героя-комбрига! Не страшно? Ладно, где ты там, – выходи.

– Привет! – выкатился на дорожку Гриша.

– Давай, пройдемся, я покачу тебя. Расскажи, что хоть было–то. А то, кто что несет.

Гриша, стараясь рассмешить Полю, рассказал, как дело было. Поля отдала ему авоську:

– Сходи, выгрузи. Точнее – съезди. Там Петя и Гоша тебе яблок передали. Ну и я всего понемногу собрала. Давай, скорее, мне обратно нужно – сценарий к празднику урожая у Нилыча утверждаем.

Прикатив обратно, Гриша отдал авоську, Поля ушла, напоследок наклонившись и глянув в упор в честные глаза Григория:

– … ну, в общем, комбриг, ты знаешь. Пока. Звони.

Гриша знал – это она про то, чтобы он меру не превышал. В три вынужденных недели безделья, Поля знала – «свинья грязь найдет» – муж все равно выпьет.

Подкатив к гаражу, он обнаружил висячий замок и догадался, что мужики там появляются только вечером. Тогда он поехал обратно на пост, нашел в справочнике телефон магазина, где работала свояченица и договорился с ней, что ее муж подъедет к воротам больницы после обеда. Отобедав, проезжая мимо морга к месту встречи со свояком, Григорий, отсалютовав, задал небу, придав интонациям горечь и недоумение, вопрос:

– И где вы, мои верные патриции? Куда вы сгинули? Едят уж черви вашу плоть…

– Котовский, здравствуйте! Вы пьяны что ли снова? Как узнал сегодня, что поступили к нам, стремился зайти. Повидать, засвидетельствовать почтение уникуму, так сказать, – главврач появился неожиданно, напугав Кота.

– Доброго здоровьичка, товарищ главный врач Моховой! Извините, имя-отчество запамятовал…

– Василий Витальевич, но это не важно.

– А почему все мою фамилию тут знают, я ведь, когда вынужден был у вас остановиться в прошлый раз, не представлялся, если мне память не изменяет, – туманно кривлялся Кот.

– Так вас Зина-практикантка в магазине видела – вы с продавщицей разговаривали – я ж ее домой тогда сразу отправил. Прямо с утра преследовали ее… Она снова чуть в обморок там не упала… Типаж у вас… Запоминающийся, так сказать. Зина фамилию потом у продавщицы спросила – оказалось еще неизвестно, что проще запомнить – ее или как вы выглядите. Так что банки грабить я вам не советую – найдут быстро.

– Так я и не собирался пока… То-то я думаю, откуда слухи один интереснее другого уже через неделю спать не давали половине поселка…

– Так пьяны вы или нет?

– Что вы, доктор. Я тут по другой части.

– Это я знаю. Однако, одно другому не мешает. Особенно в вашем случае, как я понимаю. И выпишу вас, если что не так, без больничного. Не думайте, не из мести – для порядка.

– Что ж я доктор, не понимаю, – пучил честные глаза Кот, которому через пять минут предстояло договариваться о «проставе» со свояком, – всего хорошего вам!

– До свидания, Котовский.

Прикатив к калитке, Гриша еще минут пятнадцать ждал свояка. С трудом он уговорил не то чтобы прижимистого, а откровенно скупого Сашку–копилку, привезти ему две поллитры. Сашка согласился только на самогон и только завтра. Гриша до темноты катался по территории, думал, любовался природой. После ужина играли в шахматы в общем холле. Рубль – партия. Выиграв 4 рубля, Гриша сделал укол и приехал в палату. «Слава богу, этот гундос спит», подумал он с улегся сам.