Грише снилась «Магнитка», на стройку которой он попал в 1944 году в составе Трудармии. Добровольно призывали туда тех, кто получил рабочую специальность. Гриша только-только выучился на кузнеца. Снившийся сон, как всегда, когда он не выпивал лишнего, был до того реалистичен, что Григорий Иванович спал в полной уверенности, что он находится не в декорациях сна, а проживает снова какие-то моменты жизни. Только немного с другим уклоном или действующими лицами – именно эти несоответствия вызывали недоумение, от которого Гриша и просыпался.
В этот раз он бежал, спасаясь от магнитогорской «урлы», представителям которой не нравился сам Гриша и нравился тромбон, выданный ему, когда он, от нечего делать, записался в духовой оркестр, сформированный при Доме культуры. Тромбон числился за ним, и никто по головке бы не погладил, если б Гриша явился в Парк Культуры сегодня вечером без него. К тому же, плавные изгибы раструба и колена, медный блеск и звук инструмента, к которому Гриша уже привык, нравились ему до возбуждения. Другие тромбоны были не такими и Гриша-Кот, из последних сил держал темп бега, избавляя и его красоту, и свою голову от неприятных физических контактов. Тут, на счастье Гриши из бокового проезда между домами появились Петя-Лиса с намотанной на левую руку тяжелой цепью и Пень (Гоша Пеньков) с кастетами, украшавшими оба кулака. Сразу возникла масса несоответствий: ни того ни другого в Магнитке отродясь не бывало – это раз; такие пятиэтажки-сталинки появились в Магнитогорске уже после отъезда оттуда Гриши, в его времена там строили заводы и бараки – это два; и Петя и Гоша были, мягко сказать, в возрасте, а спасающийся от гопоты Гриша – юн, как и положено – это три. И так, по мелочам еще (ну, не было тогда кед). В общем, Гриша-Кот просыпался уже с пониманием, что сейчас действительно наступит действительность.
И она, конечно же, наступила. Гриша окончательно проснулся и понял, что проспал – видимо, Лина в честь вчерашнего праздника, будить его не стала. «Ничего страшного, все равно комбайн на ремонте и склад только в восемь откроют», – подумалось ему еще лежа на кровати в прохладе спальни. Когда он встал, то окончательно убедился в том, что чувствует себя хорошо – вчера не перебрал: «Господи, спасибо! Полюшка, родная, спасибо и тебе»! – думал он по этому поводу. Пока он косил траву, стряпал у скотины (Полю он не видел еще – она, видимо, Зорьку угнала, подоив), не давала покоя мысль: «Вот что мешает сказать не мысленно, а вслух, громко эту благодарность Лине. Странно все у нас – как претензии предъявлять – так во все горло. А как благодарить – так про себя. Вот сяду завтракать, скажу обязательно».
А приснившийся сон, тем временем породил в Гришиной голове целый поток воспоминаний того, магнитогорского периода.
Когда объявили набор добровольцев на стройки и заводы Магнитки, Гриша долго не думал. Он как раз стоял на перепутье: ему четырнадцать, специальность только получил, возвращаться из Кирова в Подречье и быть постоянно голодным (да еще и мать объедать) ему «не улыбалось». Потому он, практически не думая, и записался в добровольцы. Приехав домой на три дня перед отправкой, он огорошил своим решением мать, но переменить его это решение никто сподвигнуть не смог.
Ехали до места по тем меркам недолго (5 дней) и с комфортом – нары в три этажа, буржуйка в углу вагона. Через Киров шли эшелоны с пленными немцами, составлявшими основу Трудармии, вагоны с добровольцами прицепляли к ним. Немцев в пути худо-бедно кормили, добровольцев – нет. На довольствие обещали поставить, как только все устроятся на конкретные места. Гриша, в основном, спал, чтобы не хотелось есть и пил кипяток, который постоянно кто-нибудь кипятил в огромном, ведерном чайнике. Еще у него было немного сухарей (мать умудрилась где-то достать), которые он потихоньку сосал, как леденцы. Дрова для печки набирали на станциях, доламывая остатки заборов и вообще, все, что под руку попадалось.
Приехав на место, Гриша в первый же день устроился по своей специальности на метизный завод. Чутье, обострившееся от голода, его не подвело – работа, конечно, была не из легких, но, все-таки не у домны стоять. Ему дали день на устройство: получение робы, кровати в рабочем бараке, продуктовых карточек и талонов на питание. Ела вся Магнитка или на ходу, или в столовых при заводе. Никакого домашнего питания у подавляющего большинства, понятно, не было. Как, впрочем, и домов – постоянных мест жительств. Стандартная Гришина смена – 12 часов. Без выходных. Неделю – в первую, с семи до семи, неделю – во вторую, с семи до семи. Гриша был рад всему: когда во вторую – можно было отоваривать карточки или ходить в библиотеку, когда в первую – учиться на тракториста (его поощрительно отправили на курсы при ФЗО) или играть в оркестре. В кино он ходил редко – экономил. Деньги он сначала пытался копить, но, когда за два месяца буханка хлеба стала стоить вместо четырехсот восемьсот рублей, Гриша просек бесперспективность накоплений и стал покупать на толкучке книги. В восьмиметровой комнате их жило четверо, пацаны крутили палец у виска, когда он притаскивал очередной роман или учебник. Гриша тоже палец крутил, когда его сожители-собутыльники (редко, но случалось – 100 граммов спирта, выдаваемые зимой в неотапливаемых цехах – «не считово») в пятый раз шли на «Чапаева» или в седьмой – на «Свинарку» …
Магнитка Гришиной юности была каким-то вавилонским столпотворением (о нем что-то смутно он помнил со школы): немецкие пленные; наемные иностранные, насильственно доставленные и добровольно приехавшие наши рабочие; крестьяне, торгующие на рынке и спонтанных ярмарках; бывшая интеллигенция, неведомо как попавшая сюда и пытающаяся что-нибудь ценное по довоенным меркам обменять на еду; воры всех мастей (где производство, там и деньги и карточки); беспризорники и другая мелкая шпана, постоянно курсирующая по югу Урала…
Конечно, современный Магнитогорск и город середины сороковых – две большие разницы. Тогда было совсем мало домов не барачного типа, львиная доля которых осталась от старых хозяев «железных» заводов Магнитки. Гриша, понятно, хорошо запомнил только места, где он сам бывал: жилые бараки; цех завода; библиотека и кинотеатр, и, конечно же, Парк культуры, где они субботними вечерами играли на танцах. Удивительно, но открытая танцевальная площадка работала круглый год и даже в морозы люди собирались и танцевали. Им было хорошо, они двигались. А Грише (впрочем, и всем оркестрантам) не очень – он стоял на месте и даже сшил себе подобие перчаток, чтобы руки к тромбону не примерзали. Как раз недавно, после обследования, куда загнали весь колхоз (какая-то плановая профилактика районной больницы) его давние подозрения, что раздутие легкого он получил именно в то зимнее время, переросли в уверенность.
Но Гриша был молод и полон жизненной радости. К тому же разнарядку оркестру давала очень миловидная (в шестидесятые бы вообще сказали – стильная), всегда улыбающаяся, немного строгая, с карими-карими глазами, высокая, почти с него ростом, заведующая массовым сектором в Доме культуры, Полина – будущая жена Гриши-Кота.
Полина Павловна Смирнова была сиротой, чудом успевшей эвакуироваться вместе с теткой из родного города Заставна за день перед входом туда фашистов. Тетка потерялась в пути, отстав от поезда на одном из бесконечных полустанков. Заставна в двадцатом веке покоя не знала: оккупация румын, потом оккупация советских войск, потом оккупация немецких – время трепало ее, как тузик грелку. Брак ее родителей, как ни странно для тех времен, был смешанным: мать – еврейка, отец – русский. Поля была – вылитая мать, и отец, интересовавшийся обстановкой в соседней Польше и наслушавшийся о происходящих там ужасах, побоялся оставить ее на оккупированной немцами территории. За себя он не боялся и настойчиво отправлял с дочерью и жену – Розу. Роза отказалась. Последними мыслями Павла, когда он угасал от пулевых ранений, привалившись к уже умершей жене, были сожаления о том, что он не настоял на ее отъезде, что он не захотел оставить с таким трудом налаженный быт в этом городе с тяжелой судьбой.
Поля, как все военные подростки, рано повзрослевшая, но сохранившая и достоинство и ощущение прелести бытия, умудрялась одеваться и вести себя совсем не по-военному: густое ела вилкой, которую носила вместе с металлической баночкой с остатками пудры в сумочке; крахмалила ослепительно белые воротнички (для чего на пайку обменяла порошок костного клея, а на другую – хлорку); осенью и весной надевала шляпку; чулки на ее коленях в складки не собирались – секрет «двойной подтяжки» Лина показала Грише уже после свадьбы. Гриша украдкой поглядывал на нее своими куцыми глазками и сразу забывал о собственных лишениях, волнения о постоянно голодной матери, оставшейся в Подречье, отходили на второй план. Гриша влюбился.
Где-то через месяц после начала репетиций оркестра он наконец-то набрался смелости и, взяв с собой тромбон, зашел в кабинет, по полу которого ползала, сверкая икрами, нимфа его мечты, малюя белыми буквами какой-то лозунг на красном полотнище.
– Товарищ завсектора, здравствуйте… Э… У меня тромбон…
– Здравствуйте! – поднимаясь с колен, закраснелась нимфа, – Вижу.
– Э–м–м–м… мундштук у него…
– И мундштук вижу. Вас ведь Григорий Котовский, кажется зовут? Меня – Полина Смирнова. Так что с мундштуком?
Гриша не понимал, что такое с ним. Всегда умевший и сказать, и спеть, и сплясать, достаточно тертый в разных ситуациях и битый жизнью, он робел, блеял и икал:
– Он треснул… э… играть… не можно…
– Давайте тромбон мне, посмотрю. Да, действительно, треснул. Мы вот что сделаем. Пойдемте в каморку, там валяется разный негодный инструмент, может что-то подойдет. А вас в честь Него назвали?
– Я не знаю точно, мама говорит, что нет, а я всем говорю, что – да, – приходил в себя Гриша, – А можно я вас провожу сегодня? – бухнул он невпопад.
– Вам, наверное, вставать завтра рано, а мне еще лозунг дописать нужно.
– А я помогу!
– Вы что, рисовать умеете?
– Конечно, – врал вдохновенно Гриша. Рисовал он, как бог – изображения животных, деланные им еще в школе, не вписывались ни в одну видовую линейку. Каждый раз это было что-то, никем из людей не виданное и не распознанное.
– Ладно, – с сомнением сказала ответственная завсектором, – Я – контуры нарисую, а вы – закрасите их.
В каморке, действительно, нашелся мундштук, лозунг за полчаса был нарисован. Сближало и придавало смелости обеим сторонам совместное ползание: завсектором – впереди, за ней, почти упершись в ее зад головой – кузнец.
Так Гриша наладился после репетиций провожать Полину на другой конец строившейся Магнитки. Вообще-то Полина Павловна предпочитала ночевать в клубе, чтобы не таскаться, качаясь от усталости домой. Но Гриша чем-то (наверное, искренностью и начитанностью, а может – рыжим чубом) ей сильно импонировал. Так, что она, после провожанок, готова была утром вставать на час раньше.
Окончательно сблизила их, как это часто бывает, магнитогорская гопота, попытавшаяся раздеть в темноте одного из глухих проулков. Гриша, к тому времени уже неоднократно участвовавший в масленичной «стенке на стенку», да и вообще умевший бить точно и сильно, отскочил, резко вырвав из забора штакетину и дал молниеносно-жесткий отпор, после которого один из нападавших не встал. Остальные, бросив подельничка, крича издали угрозы, растворились в осенней ночной хмари так же неожиданно быстро, как появились. После этого случая они с Линой (к слову сказать, Гришино сокращение Полиного имени совпало с тем, как называл ее отец) начали сначала несмело, еле касаясь губами, а потом более длительно и осмысленно, целоваться. Радость же плотской любви они оба познали уже после скромной домашней свадьбы, когда Гриша, после двух лет Магнитки, привез Полю на свою малую родину.
Они долго обсуждали этот переезд. Гриша понимал, что без Поли теперь ему никак, ее понимание было примерно таким же. Останавливало только то, что здесь, все-таки, не так голодно и есть какая-никакая культурная жизнь. Полина, еще дома в Заставне, училась в музыкальной школе, а сосед давал ей уроки рисунка. Она боялась, что в глухой бывшей Вятской губернии, ей придется со всем этим простится. На другой же чаше весов была семья, к которой Гриша стремился, а Лина хотела обрести заново. В одном из писем Евдокия Фроловна написала, что начинают строить завод по переработке леса, что создана машинно-тракторная стация и что урожай 1946 года вышел богатым, народ почти перестал голодать. Это письмо и склонило чашу весов в пользу отъезда. Гриша резонно заметил, что должны и дом культуры построить в скором времени и надо ехать сейчас, чтобы заранее устроить Полю так, чтобы ей работать нравилось. За себя же он совсем не переживал в свете того, что трактористы очень требовались везде. Да и кузнецы тоже. Да и мужики вообще, как таковые…
Все эти и приятные и не очень воспоминания грели в то августовское послеюбилейное утро Гришину печенку-селезенку, называемую душой, пока он ждал Лину, чтобы сказать ей то, что задумал – слова благодарности.
Но вот он позавтракал и надо было уже не просто идти, а бежать на работу сломя голову, а Лины все не было.
«Ладно», – подумал Григорий Иванович, – «Поговорим вечером, наверное, с бабами где–нибудь языками зацепились», – и, сев на велосипед, поехал в мастерские, где на ремонте стояла его Нива.