17.
Получилось, как задумывал Григорий Иванович. Даже лучше. Две недели поля, постепенно оттаивая, просыхали, а после, еще на неделю, зарядил дождик, изливавшийся, вопреки приметам, по два раза на дню – утром и вечером. Колхозный сторож Васильевич, каждое утро, сдавая объект, говорил про уже начавшийся дождь: «Ранний гость до обеда, помяните мое слово». Когда дождь переставал, небо светлело, он специально прибегал из дому в мастерские, чтобы все засвидетельствовали его проницательность. Пока он бродил туда-сюда, ветер снова приносил тучи и хитрый старик словно испарялся до следующего утра, не дожидаясь, когда снова «брызнет». На следующее утро происходило то же самое. На вопросы, типа «А чего это, Васильич, вчера вечером мы коров под дождем караулили», он или отмалчивался, или что-то бурчал про то, как Землю загадили и уже приметы все – ни к черту. Однако ж роль провидца не оставлял.
В первый выходной они втроем, с Петей и Гошей, как и планировали, поставили обвязку гаража и даже закрыли крышу. Дело осложнилось высокой водой, но, словно в компенсацию этим трудностям, лес, который почти задаром разрешил выписать Никандр Нилович, оказался полностью готовым к работе – руби знай, да пили.
С трактором вышло посложнее. Григорий Иванович в свои полвека прожитой жизни не уставал удивляться (а раньше, так вообще злился до драки) людям, для которых если не свое, личное, так и плевать, что с этим добром будет. Если не растащат, то просто-напросто поразбросают по разным углам. Гриша думал: «Ведь старались до них люди какие-то, делали это. Зачем же ломать или портить? Гораздо же логичнее сохранить, сделать, чтобы работало, пользу приносило». Вот и с трактором разыгрался сценарий в русле раздолбайства и, пожалуй, даже осознанного воровства. Ведь там ничего особенного и сломано то не было. Вкладыши, конечно, провернуло – тут ремонта на два дня, по большому счету. Ну, на три, если не повезет. Но ведь раздолбай этот, Коновалов по кличке Конь, мало того, что двигатель раскрытый бросил, даже не накрыв ничем (а надо бы, в таком случае, законсервировать, предохранить от ржавчины), но и куда-то дел большинство необходимых гаек, форсунки и другие разные потроха. «Этого Коня, действительно, запрячь не помешало. И дурь бы лишняя ушла и при деле по его уму был бы, да и вспахал бы в итоге, уж точно не меньше, чем на тракторе. Надо Никандру «рацуху» двинуть», – мыслил Гриша. Конь и вправду почти всю летнюю пору обычно простаивал на ремонтах, учиняемых по его же безалаберности и лени. В таком рацпредложении Кота был резон.
Гриша, увидев его после работы около Сельмага, спросил о главном:
– Конь, где форсунки?
– А пес его знает. Я тут причем? – напялил на свою конскую рожу наглую и ехидную улыбочку тот, – Я при увольнении обходной лист у завгара подписывал? Подписывал. Ко мне вопросов не было? Не было. Так что, Кот, не фони.
– У меня сейчас к тебе не только вопросы появятся, – низко и страшно загудел, вскипая Гриша. Костяшки на его кулаках побелели, глаза – покраснели. Конь струхнул и уже не ржал, а, срывая голос, блеял:
– Ну и что ты сделаешь? У тебя испытательный год после собрания то не вышел еще. Я – заяву – тут же Алиеву. И закроют тебя, – руки Коня начали потрясываться. Он заметно нервничал, хотя Григория был и моложе и крупнее. Убирая их за спину, чтоб было незаметно, Конь уловил краем глаза какой-то быстрый промельк, материализовавшийся из-за его спины.
«П-п-пум»! – коротко, но мощно разорвалось в ухе Коня, и он рухнул, как подкошенный. С трудом приподняв мигом налившуюся свинцом голову и повернув ее к свету божию, Конь заныл:
– Пень, за что?
– Лежи пока, Коняра, а то еще перепадет. Пень я для друзей, для тебя – Георгий Владимирович. И испытательного срока у меня нет – испытали уже не по разу. А вякнешь лишнего, вообще на пику посажу. Я больной, мне не будет ничего. Завтра форсунки чтоб были. Бери где хочешь, хоть у завгара, с которым вместе их пропили, хоть еще у кого. Усек?! Не слышу?
– Понял я, Георгий Владимирович…
– Гриша, пойдем, от греха.
Друзья не бегом, но быстро зашагали в сторону Вятки.
– Гоша, ты откуда взялся? Я тебя заметил только в последний момент, когда ты, как черт из табакерки, выпрыгнул из двери и с прыжка в ухо ему зарядил…
– Так я ж сегодня шабашил, муку разгружал. Пошел было домой, вышел в тамбур, слышу твой голос. Замешкался – спички сунул куда то, найти не мог и разговор ваш слышал. А нашел, как раз и выскочил… Не зря спички в другой карман сунул, были б вдвоем, Конь бы борзеть не стал, всё ж свидетели. А так – пересрался – будет теперь землю носом рыть!
– Не факт. Может, уже к Алиеву бежит.
– Спорим на па́зырь, что завтра форсунки принесет! И заяву не накатает!
– А давай! Только не самогон.
Назавтра Конь и вправду принес форсунки. Уж где он их добыл, никто его спрашивать не стал. Затруднение Гришино разрешилось быстрым и счастливым образом. Дальнейший ремонт был «делом техники». В убыток можно было зачислить бутылку, да и то в моральный – выпили то все равно вместе, втроем.
Пока не началась уборочная, в Гришином колхозе рабочая неделя устанавливалась с одним выходным. В соседних хозяйствах такого счастья не было – начиная с посевной и практически до первого снега работали во все дни подряд. Мудрый и хваткий Никандр Нилович понимал, что в таком режиме производительность будет только падать, люди устанут уже к июлю, и начнут работать «спустя рукава» даже те, кто и не лентяй по природе своей. Посему, в зависимости от погоды, даже в сенокосную пору раз в неделю (но не все вместе) колхозники непременно отдыхали. Ежегодно председателя песочили по этому поводу на разных уровнях, но он стоял на своем, два года назад даже в сердцах написал заявление об уходе. Уговорил его остаться, приняв резоны Никандра, второй секретарь райкома, не понаслышке знающий крестьянскую жизнь и тоже хорошо понимающий, что у колхозников почти поголовно еще есть и собственные хозяйства.
Практически все эти выходные Григорий (кроме сенокосных) потратил на обустройство гаража. Получилось очень хорошо: и функционально и симпатично. Посредине гаража была вода, на ней качалась привязанная лодка. В боковых стенках Григорий у потолка сделал по нескольку маленьких окошек для проникновения света (ни в одном речном гараже в Подречье таких изысков не наблюдалось), провел электричество. Вдоль стенок разместил стеллажи с полками для разного инструмента, ящички для болтов-гаек, верстачок с тисочками. Под стеллажами – по метру пола с каждой стороны и у стенки, в которой были ворота для выхода на воду, справа в углу стоял диван (притащили списанный из клуба) со столом и табуреткой с торца, слева – большой сейф (оттуда же). Такой же пол и на входе – получилась перевернутая «П», если сверху посмотреть. Друзья незаметно и не договариваясь, естественным образом переместились из мастерских в Гришин гараж и, если надумывали выпить-закусить, сидели теперь здесь, в хорошую погоду открыв ворота и любуясь на реку и дальние покосы на том берегу.
За дверью на стене напротив ворот, выходящей на берег, Гоша по собственному почину, установил стационарный, сваренный им в подарок другу из разных листовых обрезей, мангал. Такое чудо он увидел на какой-то картинке. Шашлык раньше обычно (довольно, кстати, не часто) жарили, нанизывая на выструганные еловые палочки, подкладывая под них кирпичи. Где-то к середине июня Гоша принес в придачу пачку шампуров из нержавейки. Как не пытали его, где он «надыбал» двухмиллиметровую полосу, Пень не сознавался даже по-пьяни, говоря: «Места надо знать. Мастерство не пропьешь». Поначалу к мангалу, особенно в выходные, выстраивалась очередь. Но вредный Пень пускал народ очень выборочно, за «проставу» и, к средине лета появилось вдоль гаражных стенок уже несколько подобных конструкций. В этом явлении явно прослеживалась картина возникновения «моды» на что–либо. Надо отдать должное Гоше, его (точнее, теперь Гришин) мангал и функционально и эстетически был на то время лучшим. На вопросы местных «Кулибиных», в чем секрет, Гоша важно и неопределенно высказывался: «Не надо самодеятельности». Скрытый же смысл фразы был в том, что он полностью (промерив все пропорции) «снял» размеры двух составляющих – трубы и короба – с вышеозначенной картинки. Оказалось, к тому же, что жарить на углях, положив на мангал решетку от клетки с птицефермы, можно все, что угодно.
Поля практически сразу после приобретения Гришей лодки заметила, что и муж, и друзья его пить стали меньше. Не то чтобы они выпивали реже, но, видимо в многообразии поставленных задач времени на большие пьянки с последствиями просто не было. Как-то они с мужем случайно завели (слово за слово) разговор на эту тему. В конце Григорий вынес резюме:
– Так что, Поль, руки сами просят то тут доделать, то там, вечером уже точно знаешь, чем они будут завтра с утра и до заката заняты. Да еще и времени не хватит. Когда уж тут бухать?
Петя в то же время начал рисовать большую, во всю ворота какую-то картину. Вблизи было вообще ничего не ясно. Что-то сине-бело-голубое, а вверху зеленое. Мазюкал (как выражался Пень) Лиса много и подолгу, но от этого ни вся композиция, ни ее отдельные элементы понятней не становились. Григорий, по своему обычаю, помалкивал, а нетерпеливый Гоша постоянно лез:
– Лиса, ну скажи, чего тут будет то? Ну, Петь… Три недели малюешь – ни хрена понять не могу. Кот, может ты чего понимаешь?
– Х-м… Вот, Гоша, скажи нам, откуда полосу спер? – переводил стрелки Кот.
– Отстань. Где взял, там уж нет.
– Ну вот, и ты отстань. У каждого – свои тайны.
Тут Петя развернулся, явив к свету сине-зеленую пузу и испачканную теми же цветами физиономию.
– Гриш, а можешь света побольше сделать?
– Можно. Я настольную лампу дополнительно на тебя направлю. Ну как?
– Отлично! И я до утра останусь, ладно? А вы идите, мужики… В семь приходите. Но не раньше!
Григорий в пять, как обычно в это лето, поднялся, быстро помог Поле устряпаться (Полина не возражала, сама большую часть утренней работы взяла на себя, видя, как по-хорошему горят глаза мужа) и пошел косить, чтобы убить время до семи. В полседьмого заявился Гоша:
– Всю ночь не спал… Что там у него? Пойдем, терпежу нет.
– Ты покури еще. Ту идти – десять минут.
Ровно к семи они подходили к гаражу. На вынесенной табуретке у открытой двери сидел и курил с головы до колен измазанный Петя. Приблизившись они увидели, что он жутко устал: пальцы будто в тике, подрагивали (пепел стряхивался прямо на колено сам), глаза были красными, веки воспалены. Но на лице блуждала, то прячась, то снова проявляясь довольная и светлая улыбка.
– Здорово, Лиса!
– Здорово, мужики…
Гриша вошел в гараж первым, Гоша, проходя мимо Пети, обронил:
– Че уж так себя уродовать то? – и воткнулся в стоявшего столбом Григория. Обойдя его, он встал рядом. Слов у них сразу не стало. Во рту у Гриши пересохло. Гоша стал дышать с присвистом.
В направленном на нее свете, исходящем и от лампочек, и от открытой двери и от окошек под потолком, явилась даже не картина, а что-то живое. На воротах напротив них была река. Сразу было понятно, что на реке ветрено – по ней крупной рябью шли беловатые бурунчики, видимые вблизи и постепенно сливавшиеся с водой в перспективе. Ближе к средине реки рассекала набегавшую волну Гришина «Стрелка», натужно идущая против ветра с тремя пассажирами. На том берегу несколько еле различимых отсюда мужиков с бабами завершали стог. Вечерело, погода менялась к дождю, и они спешили – метальщик, сопротивляясь ветру, поднимал на прогибающихся вилах сразу полкопны, часть которой тем же ветром тут же сносило. И, хоть он был очень далеко, оба друга, подглядывающих сейчас за ним, понимали, что «вершится» он из последних сил, стараясь полностью сделать крышу стога до дождя. Прибрежные кусты волнительно шумели, жалуясь на то, что в предстоящей непогоде спрятаться им некуда…
Григория осенило, что если бы сейчас был вечер, ветер, его лодка и стог на том берегу и при этом открыты ворота, то они с Гошей наблюдали бы ту же самую картину. Он медленно повернулся, вышел, наклонился, молча обнял Петю, вывозившись в краске. Георгий, изрядно прибитый, хотел сказать, но не сразу не вышло – осип. Он прокашлялся и выдал:
– Ну, вот и все. Мы закончили. Надо обмыть это дело. Ты, Петя, умойся и ляг на диван, поспи. Мы тебя на работе прикроем. В обед сами придем, все, что надо, принесем.