19.

В течение почти всего следующего года практически ничего такого, о чем следовало бы упомянуть отдельно, с нашими героями не произошло. Они все еще увлеченно, но уже не «взахлеб» собирались в Гришином гараже, свежести и новизны, такой, какая была, когда Петя закончил картину, не наблюдалось. Она вспыхивала, конечно, если в гараж заглядывал кто-нибудь в гости. Этот «кто-то» с ходу впадал в столбняк и мужики, присутствовавшие в это время, начинали смотреть на шедевр по-новому. Причем Петя становился все более недоволен своей «мазней», и уже заговаривал о какой-то новой и абсолютно блестящей идее. Григорий высказал тому, что, мол, другую картину Лиса пусть пишет на другой стене. А эту или оставит в покое или перетащит на новое место вместе со стеной, а здесь строит другую стену для другой картины. Если уж быть вполне объективными, то спасла Петин шедевр наступившая зима – в гараж на воде и без отопления стало ходить и бесполезно и холодно. Душевного подъема, новых идей ни у кого из мужиков не наблюдалось, героических трудов тоже и попивать они стали чаще. Надо им отдать должное, что до потери памяти, поросячьего визга, синей ямы и проч. они буханули только разок и то по неосторожности и без особого огонька… Хотя, нет, огонек, как раз получился.

На очередные весенние поселковые массовые гуляния (напомню – теперь – снова «Масленица»), они, как всегда, под руководством Полины, вели работы по подготовке праздника. В тот раз было и морозно и ветрено, совсем не по-весеннему, и грелись они спиртом, купленном у уже упомянутой нами провизорши. В первый день не рассчитали, да и пили без закуски и в сам праздник на следующее утро воскресенья были каждый по-своему, но чуть живы все трое. В таких случаях и Лиса и Кот завидовали Пню – тот мог без оглядки на кого-либо похмелиться. Хотя, зависть та, конечно была мимолетной и несерьезной. Что уж тут – скоро на пенсию, а он один, как сыч – родителей и не знал никогда, а почему со своими детьми не получилось с Ритой или отшучивался (мол, в каждой деревне в округе не по одному) или угрюмо отмалчивался (это, когда сильно пьяный бывал или с бодуна).

Часов в семь Григорий поднялся (хотя мучился с пяти – принес банку с огуречным рассолом и, тихо матерясь, не вставая, хлебал – лучше не становилось), пошел на кухню, сел к столу. Башка, хоть и была, как стеклянный колпак школьной лаборатории для создания вакуума, пустой, но болела страшно. Дело практически прошлое – в последние лет двадцать было ровно плохо вообще, а не в отдельных местах. Гриша смекал, что на этот раз такое, почти забытое им состояние потому, что организм за полгода относительной трезвости привык к хорошему и сейчас пытался сигнализировать о своем несогласии со столь бурными вчерашними возлияниями. Кот с трудом взвешивал варианты действий по сложившимся обстоятельствам. Можно было пойти к Гоше – тот стопроцентно уже чего–нибудь «бахнул», а можно – поклянчить у Полины (давненько не практиковал). Ну, еще можно перетерпеть («чур меня, чур – прости Господи») – но это так, из области фантастики.

На кухню вошла Полина в халате, накинутом на ночнушку, молча оценивающе глянула на мужа, держащего голову руками, локтями упертыми в стол, сходила в сени, налила в железную миску густых вчерашних щей с мясом, поставила на плиту. Подожгла газ, так же молча удалилась в дальнюю (бывшую детскую комнату), вернулась оттуда с «мерзавчиком», поставила его на стол. Рядом с ним на доску – миску с горячим уже супом. Из хлебницы достала кусок черного хлеба, из холодильника – очищенную луковицу. И только после всех этих телодвижений молвила:

– Давай, оживай. Ты мне через час нужен. Но чтоб больше до вечера – «ни-ни». И съешь все. Перца в суп насыпь, – и удалилась, видимо одеваться.

Григорий моментально, хотя и превозмогая боль, схлебал суп – знал, что никакие фокусы не прокатят – жена слушает, как он ложкой гремит и супом хлюпает.

Открыл «мерзавчик», вылил треть в стоящую на столе его большую кружку, выпил, откусил от луковицы и в который раз подумал: «Вот куда она прячет? Сколько раз найти пытался – ни хрена. Точнее, хрен – не водка». Полегчало почти сразу. Вошла уже одетая Поля.

– Ладно, так и быть, сегодня я́ полностью устряпаюсь. А что, рюмку не судьба взять?

Гриша охотно повиновался, достал из шкафа стопарик, опять сел, налил и произнес первые за утро слова:

– Поль, я допью и пойду, не буду тебя дожидаться. Проверю все ли там, что нужно, примерзло и как надо стоит – вчера и козла для «мешков» и столб заливали дополнительно. Снегом не завалило ли…

– Давай. В девять в клуб ко мне приходи. Реквизит на конкурсы заберешь, девочкам ведущим отдашь.

Кот уже почти бодро шагал к площади. Народу еще практически не было. Только компания парней молодых повстречалась: один – Караваевский, другой – Кривошеинский, третьего Гриша не знал. Поздоровались и зачем-то ему отчитались, что они пошли запрягать лошадей и украшать тройки для катаний.

Все проверив, разнеся реквизит, Грише делать было больше нечего, и он пошел в мастерские, подождать до трех дня, когда чучело надо будет поджигать. Не хотелось, да и не моглось ему в этот раз в состязаниях участвовать. Там на диване уже сидел хмурый и пока помятый Лиса, объявивший, что Пень со спиртом скоро явиться.

Короче – понеслось… Нежданно-негаданно. В два они, громко разговаривая и слегка пошатываясь, приперлись на площадь, Поля, завидев всю троицу издали, сразу поняла, что зажигать «Зиму» надо искать человека. Не потому, что Гриша не сможет, а более потому, что у всего поселка на виду изрядно пьяный будет выполнять ее поручения – потом опять обходи косые взгляды (а гордая Полина ох, как это не любила). Она быстро подошла к ним и в свойственной ей иногда жесткой манере отправила всех подальше с глаз людских. Со злости и обиды на не сдержавшего слово до вечера не пить Кота – к такой-то матери. Хотя тут Гриша мог бы поспорить – ни черта он не обещал, сидел молча. Но Поля тогда, в качестве контраргумента тут же прижала бы его тем, что водку то он взял с ее условием… Впрочем, никакой перепалки и не случилось, а то, что выгнала она их из под присмотра, оказалось неверным тактическим шагом обычно не ошибающейся Полины Павловны.

Мужики в ответ тоже обиделись (они конечно воображали, что на просвет каждый из них – не стекло – хрусталь), больше всех разорялся, море ясно, Пень. Он орал и про свою (а, заодно, Лисы и Кота) исключительную дееспособность и про вероломность с несправедливостью заведующей Домом Культуры и вообще, про всеобщее в поселке и стране безразличие, черствость и неприятие друг друга. В чем-то, надо сказать, Пень был прав.

Ретировавшись с площади, они зашли к Лисе (Людмилы, на их толи счастье, толи, наоборот, горе, дома не было), взяли немного патронов. Затем пошли к Коту, сколотили из двух горбылин крест в два человеческих роста, нарядили в старые одеяла и фуфайку. На импровизированные руки надели набитые сеном «верхонки», вместо головы – с сеном же мешок. Лиса постарался, углем нарисовал лицо. Сверху напялили почти новую Гришину шляпу – он ее совсем не любил носить, надевал только, когда Полина сильно просила. Кот нечленораздельно мявкнул что-то вроде: «А пусть знает…». Воткнули крест в начавший уже оседать и темнеть сугроб на краю картофельного поля, облили бензином и подожгли. Хором орали, водя хоровод: «Прощай зимушка-зима», проваливаясь в снег «по самые помидоры». Лиса кидал в пылающее чучело патроны, те, взрываясь, грохотали, чем возбудили всех собак округи и те еще два часа после вакханалии не могли успокоиться, заливаясь истеричным лаем до хрипоты. При очередном взрыве факелом пылающая «верхонка» отлетела и приземлилась аккурат на вершину стога, стоявшего не так далеко. Эти три идиота даже не заметили сего факта – в то время «причащались» из Пневой фляжки… От огромного пожара поселок спасло только то, что рукавица попала прямо на шапку не стаявшего снега, а не на вытаявший и совсем сухой стожий бок…

Наутро рано они все втроем проснулись в мастерской, все еще не протрезвевшие, и, с нехорошими предчувствиями, разбрелись по домам. Лиса и Кот – получать клизмы от жен, Пень – страдать по поводу начинающегося через три часа рабочего дня.

Удивительно, что никто их во время этих торжественно-единоличных проводов зимы не образумил. Видимо, в разгар поселкового праздника, по домам сидящих людей не было (или были те, кто сидел не в комнатах, выходящих «на зады»). Скорее всего, по этой же причине не вызвали участкового Алиева и репрессий со стороны властей не последовало. К серьезным же материальным потерям можно было причислить только Гришину практически новую шляпу производства Югославии. Про моральные промолчим – даже Пень после Полиной промывки мозгов месяц не скандалил нигде и ни в чем «таком» замечен не был. У Лисы Люся забрала ружье с патронами (понятно, что кто-то все равно и видел, и слышал и женам донес про описанные выше безобразия) и, договорившись со свояком-НВПэшником, на время сдала его в школьный сейф. Григорию же пришлось потратить кучу времени и денег, пока сгоревшую в честь наступления весны шляпу через дочку Люду восстановил.

Уже через две недели началась подготовка техники к посевной, не успели оглянуться, вскрылись реки. Не полноводная, но вся какая-то склизкая и затяжная весна, затруднила посевную. Урожай же выдался небывалым, зарплаты и премии колхозников – тоже. Григорий взял первое место по намолоту в районе, и колхоз его наградил путевкой в санаторий, на море в Анапу. Один он ехать отказался. Семейную путевку, из-за бюрократических преград (мол, Поля – вообще не член колхоза), даже Никандр Нилович выбить не смог. Смогла толи дочь Людмила, толи зять Роберт. Они вместе съездили на прием к секретарю райкома партии в Шарью и уж как-то его убедили. Гришину путевку поменяли на семейную.

И вот, в первый раз в жизни, супруги Котовские ехали в купейном (в плацкартный, не смотря на завершение сезона, билетов даже при предъявлении путевки не дали) вагоне поезда Воркута – Новороссийск на МОРЕ! ОТДЫХАТЬ В ОТПУСК! В отпуск без коровы, телят и свиней (оставили на соседку), без огорода (все убрали и прибрали до отъезда), без кухни с готовкой и посудой, без глажки и стирки… Ехали почти через половину страны в совершенно другую природу, климат, в ни разу не виданный даже на картинках город Анапу с морским портом. Гриша, взяв кое-какие книги в школьной библиотеке, освежил память в области географии. Сидя на кухне вечером перед отъездом, промычал;

– Жаль…

– Чего жаль то? – кричала из спальни возбужденная сборами Полина.

– Я проверил, Кавказские горы увидим только издали в Новороссийске, в Анапе их нет.

– Григорий, тебе ж премию дали? Дали! Так и возьми ее всю – увидим все, что захотим. Билеты же обратные не купили пока. Вот и поживем там где-нибудь «дикарями», пока не надоест. Мне, если что, в районе неделю без содержания добавить обещали. Не жмись, когда еще мы сможем поехать…

Поля оказалась права, поехать дальше Кирова у них больше не получилось…

Вагон оказался 1947 года выпуска (Григорий почерпнул эти сведения с металлической таблички, прикрепленной к стенке «курящего» тамбура). Пока ехали по начавшейся осени в средней полосе, было комфортно. Они много, как все железнодорожные путешественники, ели, спали, читали и играли в разные игры с использованием ручки и бумаги в клетку – Полина знала их несметное множество. К вечеру на вторые сутки они попали в Черноземье и, начиная со станции Лиски в вагоне, где ни одно окно не открывалась, установилась такая жара и духота, что существовать можно было только не двигаясь, лежа в луже собственного пота. Ну, или выходить между вагонами, где, от нечего делать, все курили и стоял такой кумар, что даже Гриша сунулся туда всего два раза. Поезд, как рассказала очень фактурная, с оранжевой от хны головой и грудью пятого размера, проводница Валентина, был летним, вагоны туда поставлялись по остаточному принципу, ресторана не предусматривалось. Поэтому, на каждой станции весь поезд выходил вдохнуть свежего воздуха, заодним покупая у бабок-товарок разную снедь. Но даже то, что больше суток Гриша с Полей (да и вообще, весь вагон) жарились, как лещи на сковородке, не смогло испортить им радостного предвкушения отпуска.

С новой силой отличное настроение установилось, когда они слезли со ступенек надоевшего жарочного шкафа на перрон Новороссийского вокзала в прохладу позднего темного южного вечера. Они постояли, наблюдая за очень близкими, совсем не такими, как дома, звездами. Большая медведица висела значительно ниже, казалась приветливей, что ли. Спешить им было некуда, Валентина просветила их, что уехать до Анапы можно будет только на такси. Весь остальной транспорт надо ждать до утра. К тому же, путевка начиналась только завтра и в санатории их тоже особо никто не ждал. Потому они не спеша направились в помещение вокзала в надежде, что там будет ресторан и он будет открыт. Во всяком случае, в Кирове так и было, если не совсем ночью. Ожидания оправдались, хотя пришлось сунуть «треху» швейцару, и к концу смены выбор в меню был совсем не велик. Но и это обстоятельство настроения их не испортило, самое главное, что Поля с Гришей скоротали там время.

После ресторана сели в зале ожидания, а потом Полина прилегла мужу на колени. Он же, склонив голову и немного согнувшись в поясе, устроился лбом на ее плече. Но долго не проспали – в поезде выспались, не смотря на душегубку. Гриша проснулся, глянул на часы – полчетвертого утра. Полину будить не хотел, но она сама открыла глаза и просипела со сна:

– Гриш, пойдем уже скорее, море увидеть хочется.

– Поль, темно еще.

– Ну и что, когда ты еще ночью по курорту пройдешься…

– Как дорогу искать будем?

– А в справочной спросим или в пункте милиции.

Довольно добродушный страж порядка для начала разъяснил им, как можно достичь места назначения. Когда они, посовещавшись, выбрали морской путь, милиционер описал подробный маршрут к морвокзалу через недавно открытый памятник Коминтерну.

– И на памятник посмотрите, а оттуда вид на море и грузовой порт отличный. До памятника километр примерно, до морвокзала – пять. Катера в Анапу все равно раньше восьми, по-моему, не ходят. На морвокзале отличный буфет и он рано открывается – позавтракаете.

Поля с Гришей поблагодарили, как нельзя, кстати, словоохотливого дежурного по вокзалу и не спеша направились по обрисованному им маршруту.

Тут, у моря, в конце сентября и ночью было приятно тепло. Запахи сильно отличались от Вятских. Конечно, все «забивал» смоляной дух шпал, но это только вблизи вокзала и путей. По мере приближения к теплому морю, мягкий ветерок, даже не дувший, а дышащий с той стороны нес запахи соли с йодом, созревающих акаций и немного – рыбы.

Памятник оказался освещенным прожектором дедушкой Лениным, который стоял на вершине толстой мраморной колонны. У подножия ее собралась группа товарищей: мужик в годах с благообразной бородой в армяке стоял, трогая за ляжку расхристанного матроса, как бы говоря: «Пусти меня в Коминтерн»; за ними толкались, держа знамена в руках явно воинствующие молодые люди и девушки. Невнятная для Гриши организация, в которую так стремился крестьянин, отстраняя рабочего, похожий на купца-отца из мультфильма «Аленький цветок», была обозначена выбитыми на каменном знамени, как матюг на сарае или заборе, крупными буквами: «Коминтерн». Видимо, чтобы и ежу понятно было, кому (или чему) тут память. Не, расшифровку слова Григорий знал, но вот чем занимается тот Коминтерн и почему двое туда спешат, а остальные, как бы и нет, ему было неясно. На его вопросы Полина ответила:

– Котик мой, отстань. Смотри лучше на море – видишь, как небо над ним из-за гор розоветь начинает… И не знамя это, а нос крейсера какого-то, – добавила она, не оборачиваясь.

Кот переместился и понял – в натуре, нос корабля, прикованного якорем к набережной… Колонна смотрелась с этой точки, как гигантская инородная труба. Если посмотреть, еще немного отойдя, кажется, что Вождь попирает собой и тяжестью мрамора всю эту шушеру внизу. Смутные образы промелькнули в голове Гриши: ад, дьявол, приспешники-бесенята… Или, наоборот, какой-то могучий, направляющий и всезнающий колосс, указывающий путь мелким во всех смыслах, хоть и с правильными лицами, людям… «Еще не легче», – подумал он и подошел к жене, обнял ее.

Время близилось к шести, стало совсем светло – над горами слева от бухты разгорался розовый, ласковый пожар утренней зорьки. Самого солнца еще не было на берегу, но дальнее море совсем скоро засверкало ослепительной лазурью…

Немного постояв, глубоко вдыхая с утра не загаженный большим портом воздух, они двинулись на морвокзал. Пришли туда к семи, здание уже открыли, ближайший катер на Анапу уходил в восемь десять, идти по морю до нее – час сорок. Пока не спеша брели, солнце встало и стало совсем понятно, чем же отличается сентябрьское утро здесь от Кировского – было настоящее лето!

Буфет и вправду оказался хорошим – все блестело, на «стоячих» столиках – белые, без пятен, скатерти. Григорий с Полиной первый раз в жизни попробовали пепси-колу. К ней они взяли вчерашних, но не заветренных бутербродов с полукопченой колбасой и (о, чудо!) свежайших пирожных «трубочка». Кола шипела до щекотки в носу и была очень вкусной. Цена, конечно, кусалась, но Григорий еще дома запретил себе на время поездки переводить растраченные деньги в «поллитры» и теперь довольно улыбался.

На катере на воздушных крыльях они стояли на открытой палубе на корме все полтора часа. Море было спокойным, через час хода помимо береговых красот, появилось еще одно развлечение – выпрыгивающие из воды метрах в пятидесяти от катера дельфины. Почти весь народ высыпал на палубу. Смотрели, смеялись, дети визжали. Пытались сосчитать, но это оказалось невозможно, так, как одновременно, но из разных мест из воды они, поднимая небольшие буруны белой пены, взлетали в воздух по два-три. Сколько же было под водой в это время, оставалось неясным.

Заселили их в санатории за полчаса. Григорий, следуя инструкции Пня, подсунул администраторше шоколадку и из окна, на балконе десятого этажа открывался просто шикарный вид на пальмы внизу, пляж и море. А может, и без шоколадки так бы было, но Гриша, наученный еще и Полей (а та – своим заместителем, уже не раз бывавшей на курортах), рисковать не стал.

Профиль санатория оказался легочным. Вообще, как пояснила врач, в Анапе этот профиль был основным, так как здесь начинались степи и воздух был одновременно морским, но не субтропическим, как в Сочи. Так, как явных болезней ни у того, ни у другой не было, лечение им было назначено профилактическим, но все равно получилось по три процедуры в день.

Тут уж без любимых очередей не обошлось (до этого все шло так, что они даже обсуждали, что попали будто бы в другую страну), и до обеда они разбредались по массажам-ванным, встречаясь только за столом.

Соседи за столиком – пара из Иркутска – были на юге уже в третий раз и сразу взяли менторский тон. Все то они знали (что, в общем-то было практически правдой). Алексей и Марина и пояснили, почему у Котовских сложилось такое впечатление свободы и доступности.

– Не сезон уже почти. Видите, в столовой столы свободные – в июле друг у друга на головах сидят. Впрочем, может быть, будет еще большой заезд.

– А на процедуры тогда почему очереди?

– Местные оздоравливаются, курсовки покупают. Заметьте, в лечебном корпусе сколько людей в тряпочных мешках на ногах. Санаторные то – в тапочках! – и Алексей так торжествующе глянул сперва на Кота, потом на Полину, будто прям тут, на месте, изобрел, по меньшей мере, фотонный двигатель.

После обеда, понятно – на море, вечером – в бар или местный кинотеатр. Два раза были на тематической дискотеке, праздник Нептуна, опять же, ежемесячный на пляже посетили. Много разговаривали о детях, внуках, политике, колхозе, земле, работе и бог знает, о чем еще. Так подолгу они не общались с Магнитки. Вспоминали разные забавные истории. Показательным выходило то, что все самое теперь смешное (впрочем, это теперь – раньше было не до смеха) Кот свершил, находясь «под градусом».

Гришу так и подмывало рассказать про Шарьинских покойников, но он заставил себя промолчать, подумав: «Ни к чему».

– Поль, а помнишь «мертвую голову»?..

Немного отступлю и поясню. Как-то давно Кот, в очередном запое ничего не выклянчив у супруги, пригрозил, что придя домой, она увидит его отрезанную голову прямо на столе. Поля, хмыкнув «Ну-ну», ушла на работу, а он, похмелившись у Пня и вновь впав в состояние бравурного геройства и праведной мести, раздвинул половинки обеденного стола в большой комнате напротив входной двери, свесил до пола скатерть, прорезал на ней отверстие, залил все томатным соком (специально – вот не лень же – взятом под зарплату в Сельмаге), встал на колени, просунул туда свою рыжую ушастую башку и стал ждать жену. Войдя и глянув на эту «картину маслом», Поля, плавно осев, ушла в нирвану. Гриша же с вымазанными соком ушами и волосами забегал, как ошпаренный, ища нашатырку. В сознание привел Полину не сразу и получил с ходу месяц всяческого воздержания без возможности апелляций. Про сексуальное я умолчу, раз уж тут присутствовали: отказ от общения, отказ от спиртного, отказ от хождения к товарищам. И это, не считая таких мелочей, как полный уход за тогда еще правда немногочисленной, скотиной. Так вот, продолжу.

– Как не помнить, – засмеялась Лина.

– Сильно ты тогда испугалась? Натурально ж было, да?

– Ну как тебе сказать, Котик мой. Стол наш обычно не такой широкий, скатерть до пола никогда не свисала… Да и какому дураку придет в голову идея кочерыжку твою тебе отрезать? Кто согласится то? Ну не сам же, в конце концов…

– Так ты чего?.. Так ты специально что ли?.. Ты притворилась тогда?.. – пыхтел от возмущения сообразивший, что его провели, как деревенского дурачка-простофилю, неудавшийся актер.

– А что? Сам дурак! Я вон сколько радости поимела…

– Ну, Лина, ты даешь, – захохотал осознавший масштаб своего провала, Кот.

Но в общем и целом, Григорию через неделю все наскучило, Полина пыжилась еще два дня, но тоже признала, что десяти дней безделья – за глаза. Они начали предпринимать все более активные вылазки в город – то на экскурсии, а, в основном, просто прогуляться. В южной части Анапы берег был каменистым и на камнях загорающие люди попадались с масками, трубками и ластами. Григорий поинтересовался, где можно приобрести такой набор. Отдыхающие рады от безделья заводить разговоры и вокруг Кота собрался консилиум. Кто-то советовал на рынке поспрошать (тут тоже была местная несанкционированная барахолка), кто-то пойти в прокат, бывший, кстати, неподалеку.

Гриша, купив Полине с лотка мороженое, с другого – по чебуреку себе и ей, оставил ее на берегу загорать, а сам потрусил в прокат. Там, конечно, оказалось, что все разобрано, но дядечка за стойкой шепнул, что надо пойти к магазину «Спорттовары», найти там прогуливающегося около входа Сашу (в белой с красным козырьком кепке), сказать, что от Вити-хромого и он все устроит.

Саша мог устроить и вправду все. Он предлагал джинсы за две сотни, спиннинг с импортной катушкой за сто, просто катушку за пятьдесят, набор блесен за тридцать… Гриша сначала от всего отказывался, кроме ласт с маской и трубкой (цена – полтинник), но, пока шли до неприметного «москвича», решил взять в подарки мужикам по набору блесен, катушку на удочку и спиннинг себе. Вышло почти триста!

Идя обратно, он соображал: «Ведь это ж золотое дно, целая подпольная империя! В магазинах – ни черта, в багажниках «москвичей» – полное изобилие. И ведь Витя-хромой точно за «наводку» что-то имеет… Только вот что мне Лина скажет – деньги то немалые…»

Лина, к слову сказать, его похвалила, сказав только, что подарки, действительно пора покупать. Детям, внукам. Люсе Петиной она решила привезти кустовую розу:

– Прикопнем перед отъездом где-нибудь, не убудет.

На следующий день Гриша испытывал маску с ластами на санаторном пляже. Обучил его этой нехитрой науке ныряния спасматрос. Но дно тут оказалось неинтересным – однообразный, правда красиво подсвеченный через воду разной степенью желтого в зависимости от глубины, песок. Иногда промелькивали стайки мелких рыбешек.

– Поль, пойдем на камни завтра. Спасатель говорит, там и краба большого можно поймать и звезду морскую.

– Пойдем, конечно, тем более, процедуры почти все закончились.

В итоге Гриша поймал оранжевого поверх панциря на спине и клешнях, большого («Ух ты, королевский, я такого за пятерку в том году толкнул!», – одобрительно резюмировал местный пацан) краба и ярко-красную звезду. Краба-хулигана (пребольно цапнул Гришу за палец) научили положить на муравейник, чтобы муравьи выели мясо из панциря. «Иначе панцирь загниет. А потом лаком покроете – красота!», – наставлял на путь истинный тот же, загорелый до черноты маленький местный абориген.

Гриша нашел в большом саду при санатории место, где муравьев было много. Привычных в средней полосе муравейников он не обнаружил. Чтобы собаки (или еще кто) краба не уперли, он его немного закопал и придавил камнем. До отъезда им оставалось три дня.

С Полей они решили, что на катере отправятся в Сочи, там дней на пять что-нибудь снимут в частном порядке, посмотрят достопримечательности, сходят в горы, а потом – домой.

В последний день в Анапе пошли в парк аттракционов, на всем, чем можно, накатались, Кот даже влез в картинг и пятнадцать минут нарезал круги между старыми автомобильными покрышками, выкрашенными в разные цвета.

– Сбылась мечта идиота! – провозгласил он, с трудом вылезая из меленькой машинки, – Пойдем в тир теперь, постреляем.

В тире они просадили аж три рубля (сто выстрелов, на минуточку), приза не взяли (были у Гриши подозрения, что здесь, что-то не чисто – в самый маленький пятачок медведя-кузнеца он попадал, но медведь по наковальне бить отказывался). Гриша злился, матерясь сквозь зубы, Полина смеялась и, хохоча, случайно нажала на спуск, попав в ляжку тирщику. Тот, нимало не смутясь и совершенно без злобы сказал:

– Аккуратнее надо, дамочка. Вот потому я все лето на жаре в холщовых штанах…

 После Анапы все сложилось, как планировали. До Сочи добрались на катере. Правда, был небольшой шторм и качка. Полина оказалась невосприимчивой к морской болезни, а вот Григорию заплохело почти сразу и он, постепенно в туалете изрыгнув из себя все, вплоть до желчи, с зеленым цвета лицом молился в слух и про себя, чтобы никаких задержек в пути не было…

В горы они ходили без ночевки (не было, в чем и на чем спать, а финансы как-то неожиданно стали «петь романсы»), полдня поднимались, а потом полдня спускались. Конечно, виды оттуда были захватывающие. Целью было озеро с водопадом – до него они добрались и не только Григорий, но и Полина искупалась в ледяной воде. Все это время оранжевый красавец-краб лежал, прикопанный рядом с уже Сочинскими муравьями.

Напрямую билеты на поезд «Адлер – Воркута» купить не получилось. На большие взятки денег не было, а за маленькие никто не соглашался. В итоге сначала вместе со всеми чемоданами, коробкой зеленых, пока деревянных, груш, розами (Поля поместила два куста в ведро, накрытое тряпкой и все время поливала) и спиннингом сначала тряслись за десятку в тамбуре до Краснодара. Там, промаявшись у касс почти целый день, сели на поезд до Воронежа и только тут удалось взять в разных купе плацкартного вагона билеты до Кирова.

Опытным путем выяснилось, что южные муравьи были, видимо, не голодными. Краб распространил по вагону страшенную вонь – порвался пакет, в котором он ехал, но Григорий это понял не сразу. Компаньоны по Гришиному купе, и он сам подозрительно оглядывали друг друга, не решаясь из деликатности объявить кого-то из соседей бздуном, когда вошла Поля позвать мужа к себе на перекус. Поведя своим чувствительным носом, она сказала:

– Гриша, возьми чемодан, наверное, курица там завоняла – надо выкинуть.

– Какая курица? – вытаращил глаза Кот.

– Оранжевая. Бери давай, пойдем.

У Гриши хватило ума дальше не спорить – он начал понимать, откуда взялся этот омерзительный запах. С чемоданом они вышли из купе, встали между вагонами, закрыв обе двери. Гриша открыл чемодан… Густота и приторность буквально осязаемых паров, вырвавшихся из-под крышки прямо Грише в нос, чуть было не заставили вывернуться охотника за прекрасным наизнанку. Поля предусмотрительно отвернулась, дыша в сторону щелей.

– Давай уже, выбрасывай!

– Поля, ты чего, жалко же. Я его сейчас наружу просуну, проволокой вон на гармошке закреплю (действительно, между вагонами болтался оборванный белый провод неясного назначения).

Он просунул пакет с крабом между резиновыми гармошками вагонов, прижав его одной к другой. Даже привязывать не пришлось. Между вагонами и частично в курительном тамбуре немедленно установился противнейший запах. Проводницы все последующие сутки до Кирова старательно исследовали вверенную им территорию, но ничего не обнаружили. Гриша же положился наудачу: выкинут – так тому и быть, нет – доведу дело до конца.

Кировские муравьи оказались менее разборчивыми, через неделю краб стал легкий, как несколько листков бумаги и вонять почти престал. Гриша, опасаясь, что его сожрут целиком, дольше держать на муравейнике (настоящем, метровой высоты) не стал. Принес на работу, опустил в большую банку с лаком, высушил, повторил три раза. С морской звездой, кстати, произвел те же манипуляции. Эти два бывших обитателя морских глубин породили в неуемной Гришиной голове идею завести рыбок, а для этого сделать аквариум. Эта идея и явилась очередным проектом трех друзей. Сделали все «по уму» – и подсветку, и насыщение кислородом, и ракушки, и водоросли. Вскоре после приезда в Гришиной с Полей спальне появился кусочек иногда бурлящего от нагнетаемого воздуха Черного моря, в котором плавали приобретенные в зоомагазине Гришей гуппи и откуда-то принесенные Полей два сомика. Гуппи барражировали между стеблей водорослей и вообще на свободном пространстве, сомики же перемещались у самого дна, огибая разноцветные камни, краба и морскую звезду. Долго, кстати, рядили, куда поставить сие десятиведерное чудо. Выпендрежная Поля хотела выставить его всем на обозрение, в большую комнату, Григорий же – для себя, для услады глаз и слуха, в спальню. Победил он.