Гриша жил крупными мазками, стиль его жизни отражал внешность. Если работал – так чтобы результат был не просто достигнут, а получился наиболее качественным и в короткий срок. Если давал себе слово – всегда держал (именно поэтому он никогда не клялся «с бодуна» и не божился, что бросит пить, как бы плохо ему не было). Если гулял – то или с гармонью или с дракой, или со слезами (когда один оставался). Вот и сейчас он крутил педали с удовольствием прислушиваясь к организму и глядя по сторонам: как в легкие со вистом входит-выходит воздух, как попеременно напрягаются мышцы бедер и ягодиц, как солнце играет на спицах, лучи отскакивают от них и мельтешат в стеклах домов, проплывающих справа. Себе под нос, но достаточно громко, Гриша пел, не сбавляя темпа: «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…».
Он рулил прямо к складу – надо было получить гидравлический цилиндр, поднимающий жатку, который все-таки «полетел» невосстановимо. Впрочем, Гриша предполагал его кончину еще до начала страды, но бригадир сказал:
– Работает пока – вот и ты работай.
– Он еще в том сезоне подпускать начал. Надо сейчас заменить, посреди уборки встать – хуже будет.
– Только вышедшие из строя заменяем – нет лишних запчастей.
Гриша и ушел восвояси. А теперь, проработав всего два дня, пришлось гнать комбайн с умершей жаткой, наскоро прихваченной сваркой, чтобы не опускалась, с дальних полей еще в пятницу. Он уже потерял четыре уборочных, солнечных дня, когда убирать можно «напрямую» – при непредсказуемом нечерноземном лете это было большой роскошью. Ежу понятно, что эта неприятная ситуация отражалась в негативном смысле и на официальной его зарплате, и на «леваках».
– Здорово, Семеныч, гони цилиндр на жатку.
– Здорово. Нет его.
– Как это нет?
– А никак. После обеда, может, Никандр подвезет. Он за запчастями с утра в город уехал. И у тебя ж накладная не оформлена все равно.
– Так я б потом оформил, пока Пашка после ремонта систему прокачивал бы.
Пашка–восьмиклассник работал помощником Гриши-Кота второй сезон. Толковый, работящий, но шибко идейно-правильный парень. Это он ему с простоквашей в том году «подкузьмил». Дело было вот в чем. Прежде, чем везти рано утром комбайнеров на дальние поля, их шмонали на предмет спиртного. За двадцать километров от поселка, понятно, ничего такого купить было нельзя и особо жаждущие (почти все поголовно), типа Гриши, изгалялись, как могли. К примеру, Пень привязывал себе подмышку грелку с будармагой. Вычислили хитрость быстро. Никандр Нилович с утра сам, не церемонясь, проводил досмотры, бодро и с прибаутками, избирательно похлопывая подозрительных и морально не устойчивых комбайнеров по бокам и голенищам сапог. Тогда Пень наладился привязывать грелку накануне ночью к раме машины, на которой их возили. Тут случилось два казуса: один раз машину заменили и Пень, с дикого бодуна, проработал всю 14 часовую смену «в сухую», а в другой не получилось на поле отвязать – водила 66-го, вредный трезвенник Семен Семенович, пока шла разгрузка на поле, зачем-то вылез из кабины и курил, пока все не разошлись, прямо около того места, где Пень грелку привязал. Ночью, когда вернулись, Пень понял, что грелку он потерял безвозвратно и утвердился в том, что кто-то его сдал. Гриша же придумал вот какую штуку – мешал в литровой бутыли простоквашу с самогоном и потом, целый день, молотил радостный. А на обратном с поля пути, на зависть Пню и ряду других товарищей, вообще пел песни. Гриша не был жмотом и, конечно делился, бы, когда мог, но его останавливали два обстоятельства: комбайны работали друг от друга далеко – не набегаешься, к тому же Пень, к примеру, был чрезвычайно болтлив и тайна Гриши стала б явью через день-другой. В самом конце прошлого сезона Пашка на обеде заявил:
– Григорий Иванович, у вас там не простокваша.
– Пробовал?
– Нет, догадался. Завтра Никандру Ниловичу скажу, если не обещаете больше выпивку с собой не брать.
Гриша знал, идейный комсомолец угрозу исполнит. Он мог бы надавить, пообещать, к примеру, что в помощники себе больше не возьмет, но одернул себя. Пашка был прав, по большому счету. Да и рассказал все честно, не заложив исподтишка. «И так, слава богу, почти два месяца не расчухали. Да и ладно, еще что-нибудь придумаю. Или, опять же, не пить повод».
– Я тебе, Пашка пообещаю, что в простоквашу ничего мешать не стану. А ты дальше думай, стучать тебе или нет.
На следующий день Пашка ничего никому не сказал, как и предполагал Гриша-Кот. А в кузове, под кунгом 66-го, он сам раскрыл всем свой секрет.
– Ну, .ля, ты даешь, – восхищенно-завистливо прохрипел Пень…
Кладовщик Василий Семеныч сощурился:
– Чего это ты довольный, как котяра у ведра со сметаной? Подозрительно. И трезвый, вроде. Гляди, смотрят за тобой со всех сторон – прошлогодней простокваши простить не могут.
– Жить хорошо! – резонно изрек Гриша, – Пойду накладную оформлять.
Придя после конторы в мастерскую, он обнаружил скучающих там Петра Афанасьевича Кузьмичева (в быту – Петя-Лиса) и Георгия Владимировича Пенькова (в народе – Пень). Каждый по-своему, эти два персонажа были чрезвычайно колоритны.
Петя-Лиса был среднего роста и квадратным со всех сторон, как греко-римский борец. Подбородок его и нос были тоже квадратными. Брови – могуче-кустистыми. Голову он брил раз в неделю опасной бритвой перед зеркалом.
– Представь, сколько денег я на парикмахерской сэкономил за свою жизнь! – отвечал он на Гришин вопрос о причинах такой экзотики на воле (в смысле – не в тюрьме).
– Да уж, раз в месяц – на «полбанки».
– Я на те деньги краски покупаю, – проявлял свой экономический гений Лиса.
– Ага, а заливаешься, видимо на дедушкино наследство.
– Иди на хер, если ни хера не смыслишь, – обрывал неприятную для него и приятную для Гриши, дискуссию Лиса, бешено вращая глазами и до красноты сжимая кулаки.
– Иду-иду, – миролюбиво ретировался Гриша, заведомо зная, что, если до дела дойдет, он Петю с полвзмаха угомонит.
Мощные ляжки и рвущие рубаху бицепсы довершали монументальность Петиной фигуры. При этом, физически он был совсем не вынослив и силен очень средне. Зато он отлично рисовал и мог изобразить все – от карикатуры на бюрократа-бригадира до иконы Божьей Матери «Семистрельная». Его художества украшали стены мастерской, куда Лису перевели, конечно же из-за пьянки, сместив из механизаторов в слесари-ремонтники после позапрошлой страды. Картины он рисовал не похабные, но время от времени их все равно начальство заставляло закрашивать, соблюдая «орднунг». Поверх закрашенной весной женщины в белоснежном плаще, спешащей куда-то под зонтом, не полностью защищающем ее от ливня, Петя, осваивая технику импрессионизма, теперь ваял тополиную рощу, только-только покрывающуюся зеленым пушком листвы.
Кличку «Лиса», как он сам рассказывал, ему дали за более развитую, чем у большинства граждан, хитрость. Хитрым он не был – это все-таки из оперы «намеренно объегорить» кого–либо. Но выкручивался из передряг, предлагаемых ему жизнью в одностороннем порядке, действительно, мастерски. Историю клички проверить было нельзя, Петя был не из местных. Правда же заключалась в том, что в четвертом классе он спросонья надел в школу штаны наизнанку и ходил, сверкая рыжими «лисами» на заднице, пока учитель физкультуры и трудовик по совместительству, заведя его за угол, «на ушко» не открыл ему глаза. Петя от стыда сразу же умчался домой, но это его не спасло – на утро и, видимо, до конца жизни, он сделался «Лисой». Спьяну он, обливаясь слезами, неведомо зачем, рассказал эту историю Грише, но тот до сих пор не то чтобы благородно, а скорее, расчетливо молчал, даже не рассказав самому Пете о том, что он в курсе. Зачем? Человек ведь надолго расстроится, будет все время подозревать друга в возможной вероломности, что, вероятно, приведет к разладу между ними. «Оно нам надо»? – философически заключал Гриша-Кот.
Жизнь – иронична. Уезжал Петя из родных мест, в том числе по причине желания избавиться от до смерти надоевшей ему клички. Когда же стал на новом месте знакомиться с мужиками, стоявшими около колхозной конторы, представился: «Петя-Лиса». Видимо, судьбу не переломишь. Прозвища липнут к людям сами, часто не соответствуя ни облику, ни фамилии, ни повадкам хозяина. Бывает, что они находят его, издевательски подчеркивая несоответствие. К примеру, в Подречье жила удивительно страшная, совсем недалекого ума теперь уже почти бабушка, именуемая Надей-Красоткой.
Гоша Пеньков был ровесником Коту, но выглядел чрезвычайно помятым, заношенным и оборванным. Может, это было из-за того, что давным-давно он остался жить бобылем один. Жена не снесла его зловредный, склочный характер в совокупности с визгливым в верхнем регистре голосом. В регистр этот Пень переходил молниеносно, как только начинал волноваться. Скандалить он очень любил, орал до хрипоты. Умел своим ором и к месту и не к месту припоминаемым всевозможным оплошностям оппонента, довести того «до белого каления». Сам же Георгий Владимирович распалялся только внешне-театрально. Внутри он во время скандалов был совершенно спокоен и, как-бы со стороны наблюдал, до чего же легко довести народ не только до паники, но и до рукоприкладства. Его и пытались бить, но практически ничего не получалось. Сказывался опыт сидения на «малолетке». Реакция Пня была моментальной, удар снизу – хлестким, с потягом, как ожог цыганского бича. При большом скоплении противника он изворачивался и убегал – несмотря на то, что всю сознательную жизнь он курил, пробежать мог даже «десятку» (что и сделал «на спор» с приезжими наивными шабашниками год назад, получив аж ящик! «беленькой»). При весе в неполных шестьдесят килограммов он, не сильно напрягаясь, разгружал в одиночку продуктовую машину-будку, прикрепленную к «сельпо». Однажды машина оказалась «под завязку» загруженной мешками с рисом (вес каждого, на минуточку – 75 кг.). Никто, кроме Гоши не взялся «рвать пуп», он же, почуяв безысходность ситуации, сказал завмагу:
– Стандартная оплата за троих. Полтора литра – сверху, – на что тот, немного попыхтев, согласился.
Одевался он как попало, ел – что попало и где попало, мылся полностью примерно раз в две недели (и то, если Кот или Лиса в баню затащат). Щуплый, чернявый, как чугун, вихрастый, с впалой грудью, Пень не то чтобы не привлекал внимание женского пола, он уже давно женский пол из поля своего внимания удалил. При всем этом, он был очень добродушным, даже, скорее, добрым: кормил бездомных собак, колол одиноким бабкам «за так» дрова и проставлялся друзьям и вообще первому встречному без оглядки на завтрашний день.
Примерно год тому назад вышел фильм «Москва слезам не верит» и Пень усиленно распространял версию, что он теперь станет то ли Жорой, то ли Гогой, но ни типажом, ни повадками не соответствуя главному герою картины, установившийся многолетний порядок именования его Пнем, сломать не сумел.
– О, Гриша, здорово! – вставая, растопырил объятия Петя, – С прошедшим!
– Привет! «Зажать» юбилей друзьям захотел? – нарываясь на скандал, глядя в сторону, высоковато взял Гоша.
У Гриши, на самом деле, было все готово и припрятано, но он тянул время, зная, что ему еще на склад идти:
– А чего это вы расселись?
– Так мы вчера выходили, все, что можно было, сделали. Молоковоз вот только остался. Бочку надо снимать – болты прикипели, отмачиваем в соляре.
– Придет вам бригадир, отмочит чего–нибудь.
– Так приходил уже. Пытался отвернуть. В натуре, невозможно пока, – развел, вставая, руки Пень, – Иди, обниму именинника!
Гриша не то что знал, был уверен, что, если бы стало моментально нужно или организовалась реальная «простава», мужики еще вчера б эту бочку стащили. Но, оправданно бездельничать тоже надо уметь. У них все было «чин-чинарем». «Плановое ожидание возможности раскручивания резьбовых соединений», – так ответил на вопрос бригадира, чем они сейчас заняты, Пень.
– Ну так что, наливай! – призвал Лиса.
– Да погодите, надо на складе гидравлику получить сначала. И где, кстати, Пашка мой?
– На бункере загорает, вроде. Он вчера приходил, все прошприцевал, сегодня мается от безделья с семи утра.
– Пойду, отправлю его куда-нибудь. Все одно посидеть не даст.
И Гриша отправился к Ниве. Придя, он минут десять урезонивал помощника, приводя разные доводы. Наконец, тот купился (видимо, сам об этом подумывал) на обещание Гриши, что о том, что Пашка проведет оставшийся день на реке, не узнает никто.
– Давай, Павел, до завтра. Цилиндр мы с мужиками поставим. Неизвестно, когда он еще будет. Прокачаем сами. В пять утра выезжаем.
Вернувшегося на склад, Гришу огорошил Семеныч:
– Приехал Никандр. Цилиндров не привез.
Гриша молча повернулся и пошел в контору с твердым намерением выехать на уборку завтра.
– Никандр Нилыч, как же так, третий день стою!
– А я что поделаю? Страда! Нет ни черта нигде!
Гриша не стал злобствовать и припоминать его зимние предостережения – все равно к результату не приведет. Его еще по дороге в контору осенила идея:
– Давайте я с Нивы Кривошеина гидравлику сниму. Она все равно пока стоит.
– Ты че, Гриша, не понимаешь, что он меня с говном потом съест? Она ж за ним закреплена.
Надо сказать, что Геннадий Кривошеин был занудно-правильным и «душным» молодым передовиком. То, что двигатель Нивы «стуканул» по его же недосмотру, он опровергал, а доказывать этому деятелю обратное Никандру Ниловичу было и дорого (официальная экспертиза) и морально противно. Он нашел возможность, на время ремонта снятого с новой Нивы и отправленного в город на «капиталку» двигателя, посадить идейно-подкованного и всем подающего пример Геннадия на «Газик» возить зерно на мехток.
Грише очень хотелось плюнуть «в сердцах», но он оптимистично заявил:
– Я с ним договорюсь.
Придя обратно в мастерские, он призвал товарищей:
– Мужики, пойдем гидравлику у Кривошеина снимем и мне поставим. Не привез Никандр цилиндров.
– Уверен? – с подозрением сощурившись спросил Пень.
– Да я только что с ним договорился, – врал Кот, зная, что Геннадий будет почти до утра возить зерно, не до инспекций ему. Доплачивают же за каждую «ходку» сверх плана. А, когда обнаружит, Гриша уже будет на дальних полях. Вряд ли в эту страду кривошеинский двигатель наладят.
Сделав все, прокачав и проверив, где-то в четыре вечера, они, наконец-то сели в дальнем углу мастерской. Гриша вытащил литр первача, закуску быстро «сгоношили» из консервов и овощей, припрятанных Гришей еще в субботу в импровизированном холодильнике (яма, близкая к грунтовой воде, выкопанная в углу сарая-склада). На косяк двери был повешен колокольчик, выкованный Гришей, который громко звенел, когда кто-нибудь входил.
Мужики выпивали. Приходил бригадир, проверил снова болты на молоковозе. Петя его заверил, что к утру он удивится – бочка будет снята. Они и в самом деле часов в шесть принялись их откручивать. Надели на ключ метровую трубу. Пятнадцать гаек сравнительно легко отвернулись. Последняя сопротивлялась.
– Надо выпить для облегчения процесса, – предложил Гриша. Они выпили. Жилистый Пень напрягся, со всей силы, рывком, пытаясь «сдернуть» с места прикипевшую гайку. Гайка с противным скрипом сдвинулась с места, при этом труба резко сорвалась с ключа. Здоровенный ключ 42 на 44, сместившись с граней гайки, одновременно с трубой сорвался с нее и полетел, мелькнув молнией перед Гришиным носом. Остановил его полет лоб Пети-Лисы. Рана получилась большой. В больничку – не вариант выпивши, поэтому Петин лоб, предварительно продезинфицировав его снаружи, а Петю изнутри, зашивал шелковой ниткой, вдетой в искривленную и прокаленную большую иголку Гриша.
После повторного протирания Петиного лба они при помощи кран-балки, двух ломов, кувалды и «такой–то матери» все-таки стащили бочку и поставили ее рядом с машиной на пол. В процессе коварная бочка сорвалась с тросов. Пень неправильно «зачикирил» трос с одного края. Монтажка выпала из петли троса в момент отрыва бочки с посадочного места. Что-то предпринимать было поздно и некоторое время она продержалась на трех тросах, упав все-таки метров с двух с оглушительным грохотом.
– Вот это, бляха-муха салют! – радостно возликовал «обделавшийся» с тросом Пень.
– Только огня не хватает – вместо дыма – пыль! – дополнил картину радости Лиса.
– Идиоты. Вам же ее восстанавливать. И так текла, теперь, видимо вообще лопнула, – сбавил накал ликования Кот.
– И хрен с ней. Все равно из-за пыли ничего не видать. Завтра разберемся.
– Не сомневаюсь, – с сарказмом закончил полемику Гриша.
– Пошли, вмажем, юбиляр, – лыбился весь чумазый от поднявшейся пыли Петя. Четыре шва на лбу и стянутый ими разрыв, а также до этого вымазанный кровью лоб были покрыты грязью и серыми разводами.
– Тебе, Лиса, снова промыть лоб надо, а то заражение получишь, – заботился о друге Пень.
Они сняли рубахи, прохлопали их на улице и хорошо вымылись, поливая друг друга по очереди из шланга.
– Все-таки мы ее сдернули! Ура! – торжественно сказал Гриша и они жахнули по пол стопке оставшегося первача.
Петя запрокинул голову, и Гоша накапал ему на рану все, что вытекло из бутылки.
На этом самогон закончился, но Гриша сказал, придя из сарая:
– Ап! – и вытащил из-за спины литру спирта.
– О–о–о! У–у–у! Молоток! Наливай! – наперебой загомонили братья по разуму.
– Нет, мы все по уму сдеаэм, не спеша. Я респт водки вычитал. Надо, значт, спирт наить в воду, добаить немного меда и трясти двасать минут. – спьяну Гриша выпускал некоторые буквы.
Они все намешали, предприимчивый Лиса запустил вибростенд. На него сложили бутылки. Картина со стороны выглядела так: вокруг вибростенда сидят трое мужиков, имея еле уловимое, но несомненное сходство с трехлетними детьми, собравшимися вокруг шляпы фокусника в предвкушении скорого появления кролика из нее. Вид их был очарованно-возбужденным, глаза блестели.
Через двадцать минут они попробовали действительно отменную водку. Хотя, по большому счету им было уже все равно. Гриша вытащил гармонь, и они пели минут сорок вместе. Потом пошли разговоры, обсуждения и осуждения. Объяснения во взаимной любви и уважении – все, как обычно.
Пьянея Пень и Лиса, как всегда, начинали общаться на каком-то языке, понятном только им двоим. Гриша в очередной раз удивлялся, перебирая тихонько лады. Если б выключить звук, со стороны можно было наблюдать разгоряченных людей, что-то бурно обсуждающих. Если звук включить, то из членораздельного и понятного Лиса извлекал с завидным постоянством только два слова: «Эт самое». Пень же вообще одно: «Дождутся».
Гриша начал косеть исключительно быстро и эффективно. Поставив гармонь на пол он показательно прямо, на деревянных ногах вышел из мастерской. Пописал на стенку. Зашел обратно, ни на кого и ни на что не обращая внимания выпил еще полстакана, лег на диван, укрывшись стащенным со спинки покрывалом и в беспамятстве вырубился.