11.

Снились ему странные вещи. Он постоянно летал. Не как птица, а падая с большой высоты, планировал. За ним не ясно кто, гнался. Кот попадал, скрываясь от погони, на высокие крыши и прыгая оттуда, планировал: на крону тополя, с него – на березу, с нее – на землю. Преследователи так не умели. Их, превращенные расстоянием в черные штрихи на краю карниза, четко видимые на фоне голубого неба, силуэты, метались, не находя способа и смелости прыгнуть вслед за Гришей. Но врагов было много и на земле тут же появлялись другие. Тогда Кот бежал до спасительной многоэтажки, забирался на крышу и все повторялось сначала. Спрыгнув в очередной раз, он понял, что сильно желает в туалет и остановился у забора. В голове зазвучала тревога: «Гриша, просыпайся, а то будет, как в тот раз – тепло, сыро и стыдно». Кот нехотя выбрался из объятий сна, мочевой пузырь грозил разрывом. «Хорошее лекарство колют, как убитый сплю», – думал Гриша, катясь в туалет, – «Блин, не обоссаться бы».

Вернувшись в палату, Гриша застал медсестру Наташу с градусниками. Поставив себе сей прибор, Гриша слушал жалобы соседа:

– Какой-то я горячий. И болит все почти, как вчера.

Вернулась Наташа:

– Ого, 38 и семь, – посмотрев на градусник Исаева, озабоченно констатировала она факт.

Через час, трепеща за спиной халатом, в палату влетел доктор Валдайцев. Следом вошел и Гришин врач.

– Больной, что у нас тут? – неопределенно, но озабоченно спросил Валдайцев и надавил на Володин живот, – Не нравитесь мне вы…

– Вы мне тоже, – простонал Исаев, – Но вам легче…

– Пальпировать сейчас, Иван Карлович, бесполезно, надо на рентген везти – вы же понимаете, – спокойно сказал, подойдя к Грише хирург Устюжанинов.

– Да, да. Наташа, на рентген его скорее.

С рентгена Исаева привезли только к обеду. И он спал. «Залечат они его до смерти. Третьи сутки ничего не ест», – Гриша, к месту вспомнив, что пора, отложил «Роман–газету» и поехал в столовую.

В общей столовой хирургии было тесно, мест за столами всем сразу не хватало, ели по очереди. Но, вот за столом в углу сидел только один человек – три места пустовали.

– А чего это он один там, когда толкотня кругом? – спросил еще не до конца освоившийся Кот.

– А ты сядь к нему, попробуй. Милости просим – на раздаче свободно, – ответил Грише щуплый беззубый мужичонка в серой с пятнами, застиранной и растянутой майке.

Гриша, глядя на него, вспомнил Магнитку до знакомства с Полей. Точнее, что он ходил вот таким же вахлаком, пока с ней не познакомился.

– Ладно, попробую, – Гриша взял «первое» и подъехал к почти свободному столу. Крутить колеса коляски с супом на коленях было неловко, но Григорий решил, что осваиваться все равно нужно.

Мужик и вправду оказался человеком уникальным. Точнее – уникальной свиньей. Пред ним стоял небольшой таз. В тазу было сразу все: суп, мелко покрошенный хлеб, макароны, куски котлеты. Плавали так же абрикосы из компота и куски селедки (видимо, из дома принесли). Пахло это произведение кулинарного искусства достаточно противно, но не сильно.

– А смысл? – поинтересовался Гриша, указав на тазик.

– Не могу два раза в очереди стоять. Да и зачем? Все равно все перемешивается внутри.

– Логично. А ты что, спешишь куда-то каждый раз? Или стоять не можешь? Так я могу помочь, если что.

– Нет. Просто мне – лень.

Кот подумал, что ему сильно повезло, что он не попал в одну палату вместе с этим оригиналом. Не известно еще, может, зад ему тоже лень вытирать: «А че, засохнет и само отвалится» – чем не аргументация? Но, с того дня, Гриша, при случае, стал садиться за стол вместе с этим Пашей и познал много нового и интересного. Как выяснилось, границы человеческой лени – безграничны.

К примеру, посадил весной Паша, по настоянию и с угрозами жены, картошку. Лет пять она его пилила – как переехали в новый дом. Процесс происходил так. Вышел Паша ранней весной в магазин. Мимо ехал трактор – тот его остановил и попросил вспахать участок. Тракторист сказал, что пока не просохло, пахать плохо – останутся колеи, потому советует Паше прийти к нему через недельку-другую, но не затягивать, так, как желающих много. В Пашины планы еще один поход за трактором никак не входил, и он уговорил тракториста вспахать прямо сейчас, несмотря ни на что. В результате поле получилось похожим на осенние дроги, виденные Пашей в кинохронике военных лет – колея на колее. После этого подвига три недели Паша к полю не подходил – все оно буйно поросло травой. Колеи под припекающим весенним солнцем затвердели – получилась практически непроезжая полоса препятствий для мотопехоты. Выйдя на поле, жена Клава выразила свое восхищение следующим образом: огрев Пашу по спине черенком лопаты, подвела воспитательную черту:

– Пока не посадишь картошку, ужина тебе не будет.

Клава знала, что это – единственная действенная угроза. К примеру, отлучению от тела, «любвеобильный» Паша только обрадуется.

Скрипя сердцем и наняв двух алкашей, Паша картошку, таки посадил на третий день. Те двое субъектов, по их же почину, проборонили ручной бороной, принесенной ими же самими, участок, пока «трудолюбивый» Павел доставал из соседского подвала прошлогоднюю, купленную позавчера, картошку. Они же ее и посадили. Паша подносил семенной фонд и мешался под ногами, отвлекая разговорами.

– И вот, – сокрушался, доедая свою ботвинью, Паша, – Картошка совсем не выросла. Трава – выросла, картошка – нет.

– Так ты ее окучивал, полол?

– Так я вышел через месяц – ее не видно. И как полоть прикажете? Окучивать – тем более. Видимо сосед, гад, продал невсхожую.

– Это ж тебе не рожь. И не репа. Какая невсхожесть у клубней?

– Вот и Клава так говорит. А я что-то сомневаюсь.

– И что теперь?

– Я копать пробовал. Кстати, из-за этого тут – вилами ногу проткнул. Так ничего не выкопал. Зато, представь, на следующий год можно не садить – картошечка то уже в земле! – торжествующе закончил рассказ Паша, вставая из-за стола.

– Да уж… – пробормотал Кот, дивясь сразу всему: необъятной лени, оптимизму, высокой степени приспосабливаемости этого субъекта; терпению его жены, родни и соседей по палате; чувству юмора провидения, все-таки женившего Пашу и позволяющему ему до сих пор жить, не напрягая мозг и волю, не лишившись глобально значимых частей тела.

Кот, катившись от больничных ворот с привезенной свояком «проставой», углядел, что дверь гаража приоткрыта. Заехав в его темноту и прохладу, Гриша крикнул:

– Есть кто живой?

– О, Григорий, привет, – выходя из темноты, пожал ему руку Серега.

– Слушай, вот «простава» на вечер, как обещал, давай здесь ее поставим. А то в палату – не сподручно как-то.

– Ладно, давай, уберу. Ты к шести приходи – мужики соберутся.

– Дай инструмент, поеду, бачок в отделении сделаю.

– Оно тебе надо?.. Ну ладно, бери.

Гриша подобрал все, что могло потребоваться, мысленно похвалив хозяйственного Виталия. Увидев миниатюрную, сработанную вручную, металлическую масленку-лейку, прихватил и ее. Сложив все в холщовую сумку, простившись с Серегой до вечера, он покатил в отделение. Скоро сказка сказывается… Дверей, которые скрипели или плохо открывались-закрывались, оказалось много – все до одной. До пяти вечера Григорий Иванович наладил только половину. В пять он поехал в палату, немного отдохнуть – бок все же был реально ломаный – заболел от напряжения. Но, по пути он передумал и направился на улицу. Когда он работал, Грише приходилось все время тянуться к правой, загипсованной руке, чтобы что-то делать. Больные, по большей части, «крутили у виска», проходя мимо, а медперсонал радовался. Старенькая нянечка, баба Шура, моя рядом пол, хвалила Кота:

– Молодец ты, парень. С таким, как за стеной каменной. Муж мой, покойник, такой же был. Пока не запьет. Бьешь жену то – во хмелю когда?

– Нет, баба Шура, что вы. Скорее, уж она меня…

– А мой бивал. Почти каждый раз. Не верил, что не гуляю, злился. Я ж красивая была…

– А что, гуляли?

– Что ты, упаси Бог. Я ж крещеная!

– Ну, это когда кому мешало?

– Кому как – не знаю. А мне страх Божий не позволял.

Ремонтируя очередную дверь, Гриша невольно подслушал разговор двух медсестер. Выходить из-за угла после начала их разговора было уже неудобно, и Гриша ждал, слушая, когда они закончат и пойдут по своим делам. Суть их беседы сводилась к следующему. Подозрения Исаева были верны – аппендикс ему замечательный хирург Валдайцев отрезал по ошибке. К тому же, на следующий день, после вправления грыжи, он умудрился забыть внутри Володи тампон – это обстоятельство спровоцировало повышение Володиной температуры и выяснилось после утреннего рентгена. Пришлось Исаева разрезать в третий раз. Кот мысленно перекрестился, радуясь, что не попал на излечение к этому эскулапу.

Медсестры, детально обсудив последствия таких хирургических вмешательств, все же разошлись по своим делам. Гриша, решив, что не сегодня – «хорош» с ремонтами, сложил в сумку инструмент, и, как говорилось выше, выкатился на улицу – солнышко пригревало, на скамейке около отделения сидел, щуря глаза уникально-всеядный ленивый человек Паша. Гриша пересел с кресла на скамейку:

– Павел, а кем ты работаешь?

– В дурдоме. Слесарем оформлен, – нехотя промямлил тот.

– И чего делаешь?

– На кнопку нажимаю.

– В смысле?

– Там вентиляция сделана. Кнопка на чердаке, рядом с мотором. Туда телефон протянут. Снизу звонят, когда включить надо – я включаю. Позвонят, когда выключать – выключаю.

Гриша, подивившись техническому решению вопроса, уточнил:

– Часто включать надо?

– Раз в день. Редко – два.

Тут Гришины глаза расширились:

– Глобальная задача! И что, давно так работаешь?

– Лет пять.

– Так дешевле провод кинуть, чем тебя содержать.

– Дешевле. Но никто ж не кидает…

– И что, на жизнь хватает? Должность то у тебя не хлебная. Не накалымишь и не утащишь ничего.

– Калымить… Ну, нет. На работе наломаешься, а потом еще после… Я в лотереи играю.

– И как, успешно?

– Нормально. Последний раз сто двадцать четыре рубля чистыми. Здесь сейчас денег не надо, выйду – еще билет куплю.

– А жена?

– А что жена?! – удивленно вскинулся Паша, – она на себя работает.

Гриша, плюнув, покатил в гараж. Там уже был организован стол: бикса с больничными котлетами, огурцы, помидоры, яблоки. В крышке от биксы лежали резаные куски черного хлеба и батона вперемешку. В центре стояли две полбанки с самогоном. Все было непритязательно, но мужики сидели с довольным видом умиления – «халява» вышла стопроцентная.

– Григорий, где ходишь? Первач киснет!

– Нормально, Виталий! Всем привет! Можно я инструмент на завтра еще возьму?

– Да хоть на всю неделю! – широким жестом отреагировал довольный в предвкушении выпивки Виталий, разливая.

Сначала, как обычно, все шло чинно-благородно, с заеданием и беседой. Гриша выяснил, что Серега списан по ранению из Афгана. Подробностей не было.

– В штабе полгода отсидел, – закончил тему Афгана Сергей.

Кот в эти подробности не лез, предполагая о разных там подписках о неразглашении. Чем больше Сергей пьянел, тем сильнее ходили на его лице, бугря кожу на скулах, желваки. Он стал совсем неразговорчив.

После того, как самогон закончился, события стали развиваться стремительней. Появился спирт. Закусывать перестали. Разговоры сначала перешли в плоскость обсуждений некомпетентности и сволочизма начальства (причем, любого), потом – в признания о всемерном уважении друг друга. Оставался последний перед чьим-нибудь паданьем, завершающий штрих – мордобой. Все к этому шло. Тут, к счастью, Кот вспомнил про вчерашний разговор с главврачом и засобирался в отделение. Драка, не начавшись, угасла. Гришу, с Богом отпустили: Виталий – обняв, Серега – больно и поощрительно ударив в плечо, Леша – обслюнявив по-брежневски.

Гриша не спеша катился, стараясь дышать как можно глубже, чтобы пары спиртовые выветривались. Имея многообразный опыт в вопросах утаивания истинного своего состояния, Кот знал, что свежую выпивку можно «продышать» и «зажевать». Для зажевывания в нагрудном кармане рубашки лежали листики «лаврушки» – вечной спутницы советского алкаша. Конечно, если кто-то начнет глубоко исследовать вопрос установления трезвости, этих мер было мало, но, для того, чтобы проехать мимо поста, затаив дыхание, их хватит, был уверен Гриша. Еще его спасали маленькие, свинячьи глазки – определить по ним, пьяный ли он, могла только Полюшка. Успешно прокравшись мимо пустого поста (дежурная сестра, видимо, была на вызове у кого-то из больных) в палату, он быстро и бесшумно, чтобы не разбудить по счастью молчавшего соседа, разделся, лег и моментально уснул, как ухнул в темную, без сновидений, яму.

Наутро успокоившийся более-менее Исаев рассказывал, в ответ на Гришину историю, как он в больницу попал.

– Решил, значит, я колодец выкопать. Сват говорил, что лучше кольца бетонные вместо сруба устанавливать, я не послушал. Купил по дешевке тонкого кругляка, привез. Срубил сруб, стал яму копать. Копаю, а бревнышки по очереди укладываю, чтобы стенки не осыпались. Пока неглубоко было – нормально, а на глубине тесно, да и туда-сюда за бревнами не наскачешься. Я, значит, подумал – вроде нормальная почва, не совсем песок, можно на метр прокопать, а потом разом по кругу стенки укрепить. А сын, значит, сверху – ведро с песком вытаскивает на веревке. А бревнышки, наоборот, опускает, когда надо. Я, было, подумал, хорош копать, надо укрепляться – последнее ведро. Он его как-то качнул, оно ударилось о сруб – нижнее бревно выпало – мне в бок ударило, стенка осыпалась. Тот сверху орет: «Что случилось»? наклонился, мудак, и веревку выпустил. Ведро – вниз – чудом меня не зацепило. Завалило, меня, значит, по пояс. И ведро завалило. И лопату. Засыпает, значит, быстро так – а я ничего поделать не могу – летать то не умею. Бревно выпавшее в живот упирается. Пока тот веревку нашел, лопату другую с ведром опустил. Пока я откапывался заново – бревном мне грыжу и выдавило, наверное. А может, просто, от напряжения. Вылез я кое-как и в больницу. Вот, теперь, вместо отпуска – тут.

– А что колодец?

– А что ему будет? Стоит теперь, недоделанный. Выйду, докапывать буду. Если, конечно, не до зимы тут пролежу. А то, с такими докторами…

Гриша подумал, пересказывать ли ему разговор медсестер и не стал. Если бы Исаев не был таким нытиком, может и рассказал бы. А так – ну его.

– И что ведь показательно, – продолжал Володя, – Мать вчера приходила, рассказала, значит, что ее брата в молодости так же, в колодце, насмерть завалило. Не могла раньше рассказать – ни за что не полез бы.

Через две с небольшим недели Григория Ивановича выписали домой. На время до снятия гипса ему разрешили взять в бесплатную аренду отремонтированное им кресло. На такое решение врача, скорее всего, повлияла Гришина активность в вопросе благоустройства отделения хирургии. С водителями и слесарем больничного гаража Гриша сдружился. Сблизила их, как вы понимаете, и это часто бывает, совместная выпивка. Хотя, собутыльниками их назвать, даже у Полины язык не поворачивался. Ведь чем друг отличается от собутыльника? Все очень просто – друг готов помогать и участвовать не только ради выпивки. Как показала дальнейшая жизнь, это, в самом деле, оказалась дружба.