15.
К концу ноября шатающаяся погода, видимо от окрепших морозов, окончательно протрезвела. Установилась стабильная, как и много веков тому назад в этих местах, в меру морозная и часто светлая зима. Новогодние праздники для Гриши и Поли прошли без особых физических и сердечных переживаний. 31-го, как обычно в последние года, сам 1981 год они встретили вдвоем, но уже к часу ночи Гриша проводил жену в Дом Культуры на работу и сам остался при ней. Поселок, как всегда, гулял лихо и с размахом, Григорию на подобных мероприятиях часто приходилось выступать и в роли Полиного защитника, и в роли «секьюрити» (как сказали бы сейчас) новогоднего вечера. Понятно, что Лиса и Пень были с ним и не только для проформы. Каждый раз в Новый ли год, или в «Праздник урожая», или в «Первомай» приходилось им разнообразно применять силу с целью усмирения и спасения от реальных сроков заключения особо «жизнеградусных» односельчан. Положение обязывало быть и в сознании, и в боевой готовности, потому друзья на подобных мероприятиях бывали практически трезвыми, традиционно позволяя себе расслабиться только после закрытия клуба. И то без размаха – и Гришина Поля и Петина Люся обычно сидели с ними. Вернее – наоборот – вся компания всегда размещалась в кабинете Полины. Первого днем в тот год, так же, как обычно, праздновали большим семейным кругом, а второго, уже после работы, в узком, привычном кругу – Пень, Кот и Лиса…
Ранним февральским воскресным утром, которое выдалось необычно теплым и тихим, Григорий Иванович, прихлебывая чай, хрустя страницами, читал «Шарьинскую правду». Полина Павловна, после поздней дискотеки (понемногу она, все-таки добивалась того, что задумала на юбилее дочери) еще спала. В сенях загрохотало и, пуская парной свежий воздух, в проеме появился Георгий Владимирович (Пень – кто не помнит). Бах – хлопнул он дверью. Бах, бах – поочередно топнул валенками с галошами и немедленно заорал:
– Кот, здоро́во, пойдем быстрее со мной к Лисе за ружьем, мне он не даст!
– А тебе и не надо…, членораздельно, но тихо сообщил ему новость Гриша.
– Почему?.. От чего?.. – растерялся, сбавив обороты, Пень.
– Это от того, Пень ты трухлявый, что, если ты разбудил мою жену, жить тебе осталось метров двадцать… Ну, максимум, двадцать два.
– Как это?.. Почему метров?.. – уже шепотом шепелявил, присевший на сундук, Гоша.
– А это потому, что столько отсюда до кровати в спальне. Тихо! – одернул Гриша открывшего рот Гошу, – Пронесло вроде, не проснулась. Повезло тебе сегодня крупно, считай, второй раз родился…
Григорий оторвал, наконец, глаза от газеты и оглядел друга. Друг был не пьян, но изрядно перевозбужден: руки его попеременно чесали нос и уши, поправляли сбитую ими же «ушанку»; пятка правой ноги отбивала еле слышную, но частую дробь; носом он шмыгал, глазами – вращал… Григорий наслаждался ситуацией – когда еще скандалист Пень помолчит, чуть не лопаясь, но сам, без принуждений «из вне». Кот опустил глаза и, подражая оптимистичному тону радиодикторов, выдал:
– «Даешь сотую тонну!» Уже к середине февраля коллектив Краснознаменного Шарьинского леспромхоза имени Ленина сформировал к отправке на переработку сотую тонну делового леса! Это на 40 процентов больше, чем в феврале прошлого года… Или, вот – «Накормим область». Свиноводческие фермы районных хозяйств уже давно полностью обеспечивают внутренние потребности жителей в свинине. Еще три года назад руководство Партии Шарьинского района своевременно поставило перед хозяйствами следующую задачу – в трехлетний срок не менее 50% убойной свинины, сданной хозяйствами района, должны быть направлены на удовлетворение потребностей жителей области. При этом, не должны быть снижены поставки данного вида мяса в районные СельПО. Хозяйства задачу, поставленную партией, перевыполнили! …
– Вот, я как раз о свинине, – шепотом перебил Гришу Гоша.
– Погоди. Вот скажи, много раз ты видел, чтобы в сельпо мясо продавалось? Любое?
– Я ж туда только разгружать хожу.
– Ладно. Разгружал мясо?
– Нет, ни разу.
– Вот видишь, как все работают! Все планы перевыполнены, а никаких грязных следов. Население довольно! И один ты, мой друг не придерживаешься генеральной линии! Шляешься с утра пораньше, ружье тебе подавай! А, на самом деле, конечная цель, я уверен – опохмел!
– Кот, кончай нудеть…
– А что, не так? – Гришу вспыривала внутренняя радость от наблюдения за подпрыгивающим, но шепчущим другом.
– Так, так, пойдем уже быстрее…
Григорию делать все равно было нечего, да и любопытно стало, как при помощи ружья можно водку найти. Он быстренько оделся в «рабочее», на всякий случай, и вышел вслед за Гошей на крыльцо. Весной еще не пахло, но природа стояла на самой весенней грани. День-два – и закапает. Воздух был уже влажен – после вьюг снег на солнце активно испарялся.
– Гош, может ну его, ружье, снеговика лучше слепим?
– Кот, хватит злить меня! Не хочешь идти, так и скажи! Другого попрошу!
– Ладно, ладно, пойдем. А зачем ружье то?
– Тут вот какая история. У Никанорихи свинья – больше двух лет. Резать надо – скоро зиме конец, сам понимаешь. Она и ставит в два раза больше – никто не берется. Я подумал, согласился. А как посмотрел на этого борова… Боюсь, не осилю, сала столько ножом не проткнуть… Ну и решил, в лоб, из ружья…
– Пень, ты обалдел, что ли? Палить из ружья посреди поселка? Рано утром?
– Так вот, надо Лису уговорить, чтобы с Алиевым договорился, чтобы тот, если что, не привлекал.
– Лиса не пойдет. Он мента этого не переваривает. Да и вообще, не надо ходить.
– А как?
– Алиев, если что, по жалобе работать станет. Надо с соседями поговорить, объяснить… Не будет заявы, не будет дела, не прицепится участковый…
– А, если он сам искать начнет, кто стрелял, зачем стрелял…
– Петю уговорим – он скажет, что ружье проверял. Холостыми.
– Точно! Он в той же стороне живет! Ну, ты голова!
– Если договоримся с Петей, проставу Никанорихи вместе оприходуем.
– Не вопрос, я сам предложить хотел. Только разделать-опалить поможете?
– Как знал, оделся… Ладно, по всему, к обеду управимся.
Петя ружье дал сразу, не вдаваясь в подробности. Видно было, что мысли его заняты чем-то другим. Впрочем, с ним это часто бывало – скорее всего, обдумывал очередное свое произведение.
– А патроны? – переломив ружье и заглянув в стволы, вовремя уточнился Гоша. Петя молча скрылся, быстро вернулся, протянул, –
– Вот два. На кабана или медведя. Подойдут?
– На кабана – самое то! Пойдем с нами.
– В карман положи. Не, я через час приду, когда уже боров ваш успокоится.
– Ладно, давай…
Гриша с Гошей теперь уже поспешили. Всегда так – пока неясно, что делать, можно и «потормозить», а когда стало понятно – нечего мешкать. «Раньше сядешь – раньше выйдешь», как говориться.
– Ты чего, Пень, забыл? Лиса же не режет сам никогда. И не присутствует. Плохо ему потом, впечатлительный он у нас.
– А на охоте как же?
– Ты видел сам, чтобы он хоть раз кого-то подстрелил?
– Нет… вроде бы…
– Ну вот, я тоже. Сколько раз ходили вместе, палит мимо… Хотя по банкам лучше всех стреляет.
– Загадка…
– По мне, так никакой загадки. Стрелять ему нравиться, по лесу бегать, выслеживать, наблюдать… А убивать – нет.
Зашли в ограду к Никанорихе. Она выскочила в ограду простоволосая, в кацавейке поверх платья (бойкая старушка) с торчащими из-под него валенками, запричитала, –
– Уж вы мужички, оприходуйте его быстрее. Нельзя до следующих выходных держать. Не успею я обработать такую тушу – пропадет. Я уж и на ночь с Караваевым договорилась коптить… Может, и разделаете? Вот, я для сугреву, принесла вам, – вытащила бабка из-за пазухи «поллитру».
– Бабка, погоди. Разделать… Его бы на улицу, тушу такую, вытолкать сначала. А бутылка – правильно. Только закусить чем?
– А вон, ребятки, на приступке, – Никанориха показала в сторону тарелки с солеными огурцами, квашеной капустой и прошлогодним салом.
– Ты, Никанориха, домой иди, не путайся тут. Лампы то готовы?
– Вон, касатики, все в углу. И лампы, и лист железный. Ножи, если надо…
– Ножи свои, иди, иди уже. Воду готовь. Гриш, пойдем.
После дневного света в маленьком и низком хлеву было ни черта не видно. Постояли, пока глаза привыкнут.
– Ох, ничего себе! – разглядел Кот белые очертания масштабов бедствия, – Пойдем, посмотрим, каким путем гнать его… Да выпьем помаленьку.
Они вышли снова в ограду, Гоша сказал, что резать (пардон, стрелять… хотя, все равно, вышло – резать) будут на заднем загоне. Пень там уже заранее откидал снег. Гриша дислокацию одобрил, но предложил еще немного раскидать около забора:
– Больно уж здоров, тесно палить будет.
Расширив площадку, они выпили по сто, закусили, вошли обратно в хлев. Гриша накинул веревочную петлю на переднюю ногу хряка, стал тащить. Гоша толкал. Без толку… боров не двигался, даже спал, как будто – не хрюкал, а храпел. Гриша совсем уж сильно дернул за веревку, нога повисла в воздухе, свин, завалившись вперед и на бок, ткнулся мордой в пол. И опять замер в таком положении. Оба друга уже надрывно дышали, борову же было, похоже, наплевать на складывающуюся ситуацию. Он дискомфорта не чувствовал. Тогда Гоша вытащил из метлы вицу и со свистом опустил ее на хрякову задницу. Ноль эмоций. Гоша, уже злой, начал хлестать свина беспрерывно, Гриша, тоже теряющий терпение, дергал в такт свисту рассекаемого воздуха за веревку… Боров лежал… Пень схватил стоящие в углу вилы и ткнул ими свина. Тот молча, но молниеносно вскочил и ринулся вперед. Последствия этого рывка оказались нешуточными: Гришу боров свалил в первую секунду – у того только галоши в воздухе мелькнули; Кот упал в дверной проем; рванувшись вперед, свин с одной стороны ударом своего огромного тела припер Григория к косяку – у того разам сперло воздух; другим боком свин, стремительно протискиваясь, выворотил дверную коробку, сорвал с петель следующую, приоткрытую на зады дверь сарая и вырвался в приготовленный для него же загон. По пути он с грохотом снес со скамеек, уронив их, все, что на них находилось и разворотил своей задницей деревянный ларь с сухим комбикормом.
Гриша лежал и не мог вдохнуть, Пень подскочил к нему, –
– Кот, ты как?
– Давай, за ним, я сейчас, – сипло и с перерывами хрипело в Гришином горле.
Гоша выскочил в загон. Хряк, ошалевший от ни разу в жизни не виденного им в таком объеме и не через стекло дневного света, от утренней голодухи и испуга метался по загону, молча мотая башкой, тыкая пятаком снег и на ходу справляя нужду сразу и большую, и маленькую. Гоша прыгнул через порог сарая в ограду, схватил ружье, выскочил обратно и тут же раздался гром выстрела. Он попал! Прямо в лоб! Но хряк не упал. Вот тут он начал немедленно даже не хрюкать, а реветь, как медведь, ринулся на Гошу, сбил его на спину в сугроб и зубами вцепился тому в ногу чуть выше колена.
– Мать твою! – орал Пень, отбросив бесполезное теперь ружье – Кот, помогай!
Гриша, кое-как дыша смятыми легкими, схватив по пути здоровенный нож, как-то удачно воткнутый Гошей в стену сарая, выскочил и ошалел от следующей картины.
Упав спиной на бровку сугроба, им же недавно сделанную, и провалившись в него Пень беспомощно барахтался, пытаясь вылезти и хотя бы привстать. Видно его из-за нависающего над ним борова, почти не было. Кровищи уже натекло везде изрядно – голова у свина представляла собой красную, вперемешку с белым, кашу. Свин утробно рычал и терзал ногу Пня. За доли секунды Гриша мобилизовался, схватил выпущенную ранее веревку, натянул ее, что было сил, на себя, подскочил и почти наугад, из-за спины воткнул нож в шею борова справа, около уха. Тональность свинячьего рыка тут же стала более высокой, но Пневу ногу он все равно не отпускал.
– Тяни башку за уши от себя, – заорал Кот.
В течение примерно минуты он орудовал ножом, отрезая голову. Гоша, не смотря на изрядно измочаленную ногу, тянул за уши, понимая, что это ослабляет свинячью хватку. Наконец-то боров, с наполовину отпиленной головой, завалился на бок и Кот смог разжать его челюсти. Он без сил упал в сугроб рядом с Гошей. Друзья часто дышали, говорить пока не получалось.
Тут в дверях сарая появился Лиса. Оглядев весь улитый кровью загон, испачканных ей же сверху до низу всех участников мероприятия, лежащих рядком в следующем порядке, справа налево – Гриша, Гоша, свин – Петя изрек:
– А че это вы тут прохлаждаетесь?
– Лиса, сука, ты чего дал нам? – хрипя и перебивая вздохами слова с нескрываемой злобой процедил сквозь зубы Пень.
– В смысле?
– В коромысле, бля! Возьми ружье, посмотри, что внутри.
Лиса вытащил из сугроба, преломил двустволку, достал патрон.
– Нормально все, патрон, как патрон.
– Пыжа вытащи, глянь, что внутри.
– Ну, пуля тут.
– Да ну, на хрен!
– Вот, смотрите сами, – Петя сунул под нос патрон сначала Гоше, потом молчащему до сих пор, Грише.
– Ладно, ты на башку его глянь поближе!
– Да уж… Охренеть, – открыл в изумлении рот Лиса, – «Бекасник»… Как так-то?! Маркировка, что пуля… Вот, смотри сам, – Петя протянул для сравнения поднятую со снега гильзу.
– Хорош разборки чинить! – прервал друзей Гриша, – Пень, штаны стаскивай, что там у тебя, смотреть будем. Лиса, помоги ему встать.
Гоше помогли встать, он стянул штаны. Укус был один, но, достаточно глубокий. Обтерев ногу водкой (Гоша вцепился зубами в рукав фуфайки), стянули ее выше раны вытащенным из Пневых же брюк, ремнем. Петя вытащил скамейку, усадил аккуратно на нее друга.
– Ну вот, теперь можно и выпить, – отдуваясь резюмировал Григорий, наливая в стакан по очереди остатки из бутылки, – Лиса, иди в дом, возьми нитку, иголку и еще одну «поллитру». Сейчас, зашью быстро нашего героя и палить начнем.
– Давай быстрее, задница то не железная
Пока Петя ходил, Гриша закидал снегом побоище, потом откинул за забор мигом пропитавшийся кровью снег. Ведро под кровь, понятно, никто в такой суматохе не ставил, набежала в одном месте изрядная ее лужа, растопив снег до земли и, чтобы не измазывать свина еще и со спины, пришлось попотеть, перекантовывая его для опаливания на другое место.
– Да, бляха муха… Так свиней я еще не резал, – морщился и пыхтел Гоша, пока Григорий накладывал швы.
После таких перипетий дело пошло, на удивление споро – погода очень благоприятствовала. Гоша сидел на скамейке, опаливал ноги и многострадальную башку борова, выковыривая из нее мелкую дробь, Гриша с провинившимся, хотя и невольно, Петей сделали за полтора часа все остальное. Отрезав себе, по договоренности, по куску мяса и печени, забрав причитающиеся оставшиеся два литра, друзья направились в мастерские. Шли как-то понуро и молча. Пень – сильно хромал, Кот – кашлял, с натугой переламываясь в поясе, как Петино ружье, Лиса – осторожно, украдкой, вздыхал, глядя на них.
В тепле и после пережитых потрясений всех развезло так, что водку даже не допили, разойдясь по домам около четырех вечера. Нога у Пня заживала две недели. Ребра и грудина у Кота болели примерно столько же, он подозревал трещины, но в больницу так и не поехал.