14.

Гриша всегда вставал рано, а уж «с бодуна», тем паче. Но Поля поднялась еще раньше и уже пекла блины на кухне. Людочка с Робертом еще спали.

– Лин, привет! Ты чего это так рано? – без энтузиазма (похмелиться не выйдет) приветствовал, не сильно, кстати, мятый, Гриша жену, думая: «Коньяк в чай надо было с бара лить. А на балконе оставить. Теперь к тому бару не подступишься. Но, кто ж знал…»

– Доброе! Да вот, решила тебя и детей порадовать. Людочка любит.

– Ты чего, мать, не в курсе, что у них здоровое питание уже года как два? Какие блины?

– Ну и Бог с ними. Не станут, ты поешь, а оставшиеся Семену увезем – Леха с Катькой «слупят» за милую душу. Ты ведь помнишь, что мы сначала к ним, а вечером – домой уже?

– Помню, конечно, – радостно соврал Кот (видимо, похмелиться удастся, хоть и позже).

На кухню из ванной, потрясывая рукой влажные тяжелые волосы, вошла Людмила.

– Привет мама, папа! – радостно провозгласила она, и, уже более натужно: Что за чад, чем воняет?

– Не воняет, а пахнет блинами. Или не видишь? Будешь горяченьких?

Люда сдвинула брови, и по всему видно, хотела отказаться с проповедью о крайней степени вредности теста, но передумав, сказала:

– А, давай, пока мой «главврач» спит!

– Я не сплю, я все слышу! Доброе утро, – приветствовал тестя с тещей по пути ванную, Роберт.

Когда он вышел, Григорий и Людмила уплетали вкуснейшие, кружевные, «красные», фирменные Полинины блинчики.

– Мам, вот как у тебя так вкусно получается? Я пыталась раньше, не выходит. А дома еще вкуснее.

– Дома сковорода еще бабки твоей Евдокии. И тесто надо на опаре. И молоко греть. И белок отдельно от желтка взбивать. Хотя, бабкина сковорода, это – да…

– Прабабки Анны, вообще, – встрял облизывающийся Гриша.

– Тем более. На ней только блины и жарили. И – ничего, кроме! Представь, пятьдесят лет с любовью и благословлением на нее тесто лить…

– Не пятьдесят, а сто, точно. Мама говорила, что бабке Анне та сковорода в приданое досталась, – встрял опять Кот.

– Ну о чем вы? Вы же взрослые, грамотные люди. Что, сковорода запомнила, с благословлением или проклятьем на нее лили тесто? – авторитетно заспорил зачем-то вошедший Роберт, – И, вообще, Люда, зря ты их ешь. Потом очищаться неделю придется.

– Не скажи, – возразил Гриша, –  Пища, вернее, ее «вкуснота» и «полезность» напрямую от мыслей, настроения повара зависит. Вот вы все время в одном месте обедаете?

– Недавно сменили. У нас, в поликлинике, стало – есть нельзя. Ходим теперь в кафе «Спорт» на комплексы.

– А почему невкусно стало? И вообще, почему столовые «тошниловками» называют? Продукты – те же, что дома. Ну, убавят одного немного, другого прибавят… Хлеба, там, в котлеты побольше…

– Вопрос мастерства повара.

– Да какое там мастерство! Их в кулинарных техникумах жестко технологии учат. Вскипело – бросил, всплыло – достал… Просто, кто-то свою «изюминку» добавляет. Да с песней. Да с «душой». А кто-то ненавидит работу, с матюгами макароны в воду валит. Вон, у нас, в колхозной столовке, поварихи две. Когда Степановны смена – народ из дому идет обедать, а к Николаевне только голодный пойдешь… Да и то… До дома потерпишь…

– Ладно вам спорить, тут и настроение, и мастерство. Все вместе. Да и оголодать так можно, что помои солянкой покажутся, – умирила спорщиков Полина, – Хотя отец прав. Мама хлеб пекла только рано утром, пока никто настроения не испортил. Пока все спят и тихо, двери не хлопают, сквозняков нет. Да в печь его аккуратно несла, словно расплескать боялась. Заслонкой не громыхала. Я, как-то учась у нее, спросила: «А что, хлеб будет отличаться, если шумно»? А она: «Давай, попробуем». И три раза заслонкой стукнула. А, пока пекся, сходила за дровами, дверь открытую оставила, поленья у печи бросила…

– И что? – скептически сощюрился под очками зять.

– Не поднялся хлеб. Резиновый был какой-то. И, заметь, она ведь далеко не весь процесс нарушила.

– Да уж, у бабушки хлеб был… Я такого больше не едала. Разве что только с Великорецкого. Помнишь, пап, ты привозил раньше.

– Так я и сейчас иногда привожу. Там его монахи пекут в пекарне на дровах. Толк знают. А про душу – это во всем. Ну, не получиться оградки красивой, если без настроения ковать, – резюмировал Григорий, – Мать, собирайся. В магазин надо, пока до Семки доедем…

– Мам, а как праздник тебе? – Людмиле, как-то запоздало, но очень искренне хотелось пообщаться с матерью.

– Хорошо. По началу, правда, не очень было. За разными столами все, и гулять порознь начали. Разобщенно как-то, что ли… А вот с дискотекой, с конкурсами –  здорово придумано!  Я у себя в клубе, точно, что-то подобное сделаю. Денег, вот только, много, наверное, ушло.

– А знаешь, мам, подарками окупилось. Даже больше подарили, если на деньги пересчитать.

– Я, как узнал, что за пластинки вы подарили, обалдел! Они же, как мотоцикл стоят. Ваш подарок – да!

– Робик, не в цене же дело, – ловя настроение и позицию матери, разъясняла Люда, – Мне в детстве очень нравилось «Валькирий» слушать – так и представляла летящую сквозь ураган, на метлах, стаю ведьм… И молодые, и старые… А, самая маленькая и красивая среди них – я! Вот мама с папой мне приятное и сделали.

– Пойду, подышу, – выходя на балкон, сказал до сих пор не похмелившийся Гриша, – Лин, собирайся, поедем к Семену, время то идет…

– Чего ты раскудахтался? Успеем! Иди, давай, дыши… – Поля прекрасно понимала, отчего у мужа зудит – бежал бы уже да ехал. И, куда, не так и важно. Хотя, конечно, лучше туда, где наливают.

Выйдя на балкон, Григорий Иванович оценил при свете дня место, куда падал вчерашний эквилибрист. «М…да, чудеса», – прислонившись лбом к стеклу, чтоб было лучше видно, вслух промямлил он. Отклоняясь обратно, случайно глянул на полки с коробками и узрел полбутылки коньяка. «Не, это не мое, я свое допил… Вроде бы… Не мог не допить… Ну да, и бутылку за коробку затолкал», – проявлял он чудеса памяти, действительно найдя пустую тару, – «Значит, кто-то еще… Так это же хорошо!», – уже молча, спотыкаясь на формулировках (похмелье зацепляло все сильнее), думал он. Оглянувшись и убедившись, что он вне зоны обзора с кухни, Кот боязливо отхлебнул «из горла». Опасался он того, что в бутылке окажется налита какая–нибудь дрянь – за его алкоголистическую практику такое с ним (а с друзьями его подавно) случалось не раз. Пивал он и керосин, и скипидар, и уксус, а уж про масло подсолнечное, которое в темной бутылке не отличить от мерзопакостного «Солнецедара» – и говорить нечего. Были еще и недоумения по поводу того, что вряд ли кто-нибудь такое добро мог оставить.

«Точно, коньяк!», – сначала несмело запела внутри радость, увеличивающаяся вместе с возрастающим в горле-желудке-пищеводе теплом. Гриша отхлебнул в три глотка половину того, что было (и хотелось так и мешкать было опасно – вдруг кто выйдет), поставил бутылку так, чтоб не было видно. Распрямился, встал с умным видом, скрестив руки на груди, стал смотреть в окно, ощущая, как разные шестеренки внутри, остановленные накопившимися за ночь токсинами, начинают крутиться. Минут через пять «жить стало лучше, жить стало веселее». Он постоял еще минут пять, снова оглянулся, допил оставшиеся грамм сто, думая теперь уже в другом разрезе: «Ну, не пропадать же теперь добру!». Гриша, по-обычному в таких случаях, оправдывающему себя заблуждению, прямо в ту минуту даже себе бы не признался, что его опять просто-напросто понесло. В «синюю яму».

Тут на балкон зашла Полина Павловна.

– Лин, смотри, во-о-он туда вчера чудик этот два раза свалился (Григорий барабал своей клешней по стеклу, стуча оттопыренным указательным пальцем). В одно и то же место. Опроверг, так сказать, поговорку про снаряд и воронку. Ну, в которой… – зачастил уже почти совсем радостный Кот и осекся. «Помалкивать надо, я ж, вроде-как «с бодуна» пока. «Просечет» Поля и ни к каким внукам не поедем тогда», – прикусив язык, косился украдкой он на жену.

Но Полина с интересом смотрела в окно и не обратила внимания на Гришино, пока неуместно-раннее, оживление.

– Чего замолчал то? Какая пословица? – повернулась она к нему и внимательно глянула в глаза.

– Вспомнил! – не растерялся тот, – В одну и ту же воронку снаряд два раза не падает!

– Ну, слава богу, вспомнил. А то я уж бояться начала… – съязвила Полина, – Ты мне на эту пословицу на этом же месте и по этому же поводу вчера ссылался… Но я тебе, милый мой, больше скажу. В пословице про разные снаряды. Снаряд ведь падает и самоуничтожается. А тут, вообще против всех законов теории вероятности, и снаряд был одним и тем же.

– Вот, вот. И я про то же вчера думал, – действительно вспомнил он вчерашние умственные потуги.

– Ладно, пойдем, действительно, пора. Пока дойдем, время десять будет, ЦУМ и откроется.

Гриша, понятно, напрочь забыл, что у него в плаще аж целый литр отличного коньяка. Он первый подошел к вешалке, взял Полин плащ и нетерпеливо ерзая ждал, пока она распрощается с Людочкой, наденет сапоги, повяжет платок, поправит прическу, подкрасит губы… «Бляха-муха, да скоро ли уже», – нервничал он, накручивая себя.

Наконец-то жена повернулась спиной к нему, выставив назад руки с зажатыми в кулачках рукавами пиджака.

– Оп! – сказал Гриша, быстро вставив направленные в его живот руки в рукава плаща.

– Оп! – повторил он снова, почти без паузы, когда практически уронил на пол неожиданно тяжелый свой плащ. Никто на него, к счастью, не смотрел. Его осенило: «Бляха-муха, это ведь коньяк! Литр! Вообще, мне сегодня удивительно везет. У Лины мысли все о чем-то… О Людмиле, большей частью. Если б голова ее не была забита, давно бы «погорел» … Коньяк с утра уже два раза нашел. Литр этот «заныкаю», потом с Пнем и Лисой «раздавим», – думал он, аккуратно надевая плащ.

– Оп! – передразнила его Поля, и, прижавшись к нему, очень удачно – немного набок, нахлобучила на Котовы кудри шляпу.

«Оп! Вот и «попал», – подумал Кот, – «Пронесло, не заметила», – глянул он в смеющиеся глаза жены.

Они распрощались, вышли из подъезда. Гриша впереди, Поля – за ним. И тут она задержала его, крепко схватив правой за его левую руку, резко остановившись. Гриша шел уже стремительно и его развернуло на 180. Он от неожиданности чуть не свалился.

– Откуда бутылка? Не уж-то с юбилея вчерашнего? – глаза ее уже не смеялись.

– Знаешь что, Полина! Иди-ка ты дальше одна, – Григорий втянул голову в плечи и «набычился», глядя из-подо лба.

– Ладно, ладно… Окрысился… Ну, прости. Знаю, не умеешь ты так. А откуда тогда?

– Не твое дело… – все еще «дулся» Кот. Хотя он знал, рассказывать чего–нибудь придется, жена теперь не отвяжется. И лучше прямо сейчас, пока голова соображает (наутро такую «пургу» запросто можно нанести, что потом не расхлебаешься) и не пьяный еще (в этом случае можно вообще забыть, что говорил и при повторе «срезаться», как студент пред профессором в «Шурике»). В силу этих, быстро мелькнувших, соображений, Гриша топтался на месте, не отводя от Поли глаз, изображая обиду, а на самом деле придумывая, откуда ж и для чего он взял бутылку никуда не выходя из ресторана. Еще он прикидывал, «спалился» он на пол-литра или, что хуже, на весь литр… Достаточно быстро, в соответствие с принципом врать о том, что действительно могло произойти (по сути – правда, которая могла бы быть, сложись обстоятельства чуть-чуть по-другому) он огласил следующее.

– На спор вчера выиграл у «молодняка». По коридору десять метров на руках прошел.

Он развернулся, выкатил завернутую калачом левую руку (с той стороны, где был обнаруженный Полей «пузырь»):

– Пойдем уже, хватит тут Гестапо устраивать.

Полина взяла мужа под руку, и они чинно направились в ЦУМ. Идти было километра полтора. Молчали. Поля немного чувствовала вину, Гриша же ждал с горделиво-оскорбленным видом, когда общение начнет жена, тем самым принеся, как-бы извинения за напраслину на него, такого правильно-замечательного. До самого отдела игрушек молчали. Тут облегченье наступило – не пришлось натужно-надуманно находить темы – разговор о том, что и кому купить, пошел сам собой. Для Лехи выбирал Гриша.

– Смотри, Поля, какой аппарат!

– А что это?

– Здесь и выжигатель и гравировщик в одном, так сказать, флаконе!

– Выжигатель – хорошо, Лешка просил. А вот гравировщик зачем? Вон, простой выжигатель почти в три раза дешевле.

– Да ты чего? Это же классная штука! По металлу писать и рисовать можно! Я сам о такой мечтал… Конечно, не профессионально, но ему – за глаза хватит. Я на свои куплю, не переживай.

– Ладно, ладно, разухарился! Давай, проверяй, я пойду, Кате что-нибудь присмотрю.

Григорий сопел, охал, восхищался.

– Да тут же на принципе сварочного аппарата! Дугой выжигает металл! И иглы разные можно в выжигатель ставить! Эх, мне бы такую штуку в детстве…

– В нашем детстве только деревянные игрушки были, – вторила ему продавщица примерно одинакового с ним возраста.

– А у некоторых еще и к полу прибитые, чтобы не разбрасывал…

Качнув направленным строго горизонтально бюстом, работница торговли («кровь с молоком») с сомнением стрельнула глазами в сторону Кота, но быстро поняв, что он шутит, заразительно рассмеялась, показывая крепкие и ровные белые зубы в обрамлении модного цвета аккуратно наложенной помады. Тут подоспела Полина с миниатюрной копией пылесоса «Вихрь».

– Проверьте, пожалуйста, – строго оборвала она кокетливо смеющуюся продавщицу. От Гриши не ускользнул сей момент, он подумал: «Ревнует! Значит любит!», – а в слух сказал:

– Поля, он небось, стоит, как настоящий! Да и чего она с ним делать будет, может ей лучше куклу какую?

– Гриш, ты что, забыл Катю? У нее эти куклы либо стоят на полке – пылятся, либо ездят-прыгают-летают по всяким спецзаданиям. Катька ж на месте не сидит. Да и вагон их у нее. Уверена, обрадуется. А что «стоит», не переживай – на свои куплю, – передразнила она мужа.

Пылесос работал на батарейках. Его проверили. Он гудел мягко и очень активно всасывал специальные пенопластовые шарики, продающиеся вместе с ним. Те, толкаясь, пролетали по прозрачному гофрированному мини-шлангу и накапливались в прозрачном же резервуаре. Непонятно, почему, процесс завораживал. Трое взрослых (не считая остановившихся других покупателей) стояли и, притихши, смотрели, пока это чудо техники не съест весь запас рассыпанного по прилавку пенопласта.

– Да, действительно, здорово. Надо будет только что-то на замену этим шарикам придумывать. Катька их за неделю растеряет, – сдвинув шляпу, задумчиво почесался Григорий.

Пока стояли очередь в кассу, Гриша придумал план, как ему еще «махануть» коньячку. Оценив очередь (минут на тридцать), отдав Поле 10 рублей, он сказал:

– Вот за выжигатель, я пойду, туалет поищу, ну и бутылку нам с Семеном куплю. Ты на выходе жди или я подожду – кто первый.

– Какую бутылку, у тебя же есть! Хватит вам – на работу завтра.

– А, ну да, забыл совсем. Но все равно, в туалет пойду.

Выйдя из отдела, Гриша поспешил в туалет (месторасположение он приметил, пока к отделу шли). В кабинке снял крышку на правой поллитре, «маханул», грамм сто и почти вприпрыжку побежал в аптеку напротив ЦУМа. «Все равно найду там что-нибудь, куда перелить можно, чтобы из плаща убрать, от греха (точнее, от Поли) подальше. Пока она не обнаружила».

В аптеке он топтался, думая о резиновой грелке за 55 копеек. Останавливал купить ее тот факт, что замечательный коньяк (да и вообще любой напиток) тут же пропахнет резиной и смешается с тальком, насыпанным внутрь новой грелки (все равно весь сразу не вымоется, даже если сильно постараться). И, если, какой–нибудь вонючий самогон этим обстоятельством испортить было нельзя, то коньяк было жалко. Он непроизвольно, наморщив лоб, скользил глазами по витринам и тут увидел «Мобильную станцию для переливания крови» чехословатского производства за рубль двадцать. Рассмотрев ее поближе, он понял, что она состоит из набора мягких трубок, зажимов и двух тоже мягких, литровых на вид, резервуаров. В резервуар сверху входила трубка, снизу – выходила. «О, то что надо!».

Распечатав на улице набор, Григорий понял, что тот превосходит все его ожидания. Лишние трубки и соединительные элементы вместе с полиэтиленовой упаковкой он выкинул тут же в урну. Один резервуар сложил и предусмотрительно засунул в левый карман пиджака («Пню подарю, вот он обрадуется. А пиджак у Семы все равно снимать, если в штаны положить, видно будет»). Полстанции заняло совсем немного места даже карман почти не оттопырился. Четыре зажима хорошо поместились в правом кармане. Внутренний же правый карман планировался под полстанции с коньяком. Кот потрусил обратно в туалет, произвел там манипуляции с переливанием (а точнее – с всасыванием) коньяка из бутылки в баллон. Поставил зажимы – один на нижнюю трубку, другой – на верхнюю и уютненько поместил баллон в карман. Тот был как раз по размеру кармана. Затем он провел небольшой эксперимент. Вытащил нижнюю трубку, вставил в рот, открыл нижний зажим – ничего не произошло. «Понятно», – открывая верхний подумал он. Коньяк тут же, при всасывании, небольшой струйкой потек прямо Коту в рот. Он перекрыл верхний зажим, подумал: «Перекрывать, кстати, можно и сверху, и снизу. Нижний зажим надо передвинуть ближе к концу трубки, чтобы не капало после закрытия. И, для надежности, надо оба закрывать». Проглотив, то, что набежало, аккуратно разместив трубки с зажимами в кармане, он поспешил к выходу из отдела игрушек. Лины еще не было. Гриша стоял, наблюдая сквозь стекло за жизнью отдела игрушек, ему было хорошо. Настроение – спокойно-ироничное. Он явственно ощущал прилив сил и мог сдвинуть горы. Мир был ярок и осмысленен. День только начинался, а он уже был большим молодцом! Он предвкушал встречу с внуками и думал много о чем, но одна торжествующая над скучным бытием мысль, все время звучала параллельно с остальными, иногда захлестывая и перекрывая их: «До чего ж мы, алкоголики, на выдумку хитры»!

Тут, как раз появилась Полина. Гриша вовремя издали ее заметил, напустил на себя серьезности. Сумку с подарками с ходу взял у нее, быстро пошел вперед, опасаясь, как бы она не приметила его блескучие глаза. Напротив, на остановке, стоял с раскрытыми дверьми нужный им, восьмой троллейбус. Гриша подбежал, наполовину зашел в него, блокируя от закрывания дверь, ожидая жену. Встав на задней площадке лицом к стеклу, Григорий наблюдал, как вдалеке темнеет небо, предвещая смену тихой погоды на ветреную, скорее всего, со снегом. Поля смотрела на убегающие за спину дома. На лбу ее образовалась вертикальная морщинка –  забота о чем-то или о ком-то. Но, если бы ее сейчас спросили, о чем она думает, ей было бы невмоготу выявить что-то конкретное. В голове ворочалось в меру бурлящее и постоянно меняющееся на поверхности варево мыслей-обрывков, вроде таких: «Зачем этот юбилей…», «Вроде Кот мой «хлопнул» уже…», «Половина – незнакомые…», «Автобус – в 18.30 вроде…», «Домой уже бы…», «Как бы не напился сильно…», «С внуками редко видимся…» и много чего еще разного…

Двери открыла Женечка, жена Семы. Котовским-старшим она очень нравилась. Женя умела и уют создать и как-то «разбавить», что ли, достаточно скучный Сенин характер перфекциониста. Они не уживались друг с другом, а естественным образом жили, дополняя друг друга, ненавязчиво помогая и почти всегда размеренно-согласно принимая важные жизненные решения. По мелочам же они друг к другу вообще не лезли. Какие кастрюли покупать – решала полностью Женя и, даже, если ошибалась, Семен не делал ей замечаний. Не потому, что пытался быть тактичным. Ему это в голову просто не приходило. Так же и ей не приходило в голову задумываться, к примеру, о маршруте передвижения на мотоцикле к месту отдыха. Они смогли сформировать эти зоны индивидуальной и совместной ответственности и смогли создать эти негласные и даже необсуждаемые правила поведения внутри этих зон. Если короче – дети были счастливы и родителям это нравилось. Как, впрочем, нравилось бы любым другим. Конечно же, нормальным. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что восемь лет назад все было не так радужно. Полина была против и достаточно раннего брака и такой (неяркой, невзрачной – на Полин взгляд – не чета нашему умнику) невестки. В одну из февральских метельных суббот, когда сын приехал с учебы на выходные, случился примерно такой разговор родителей с сыном – четверокурсником.

– Она что, беременна? – спросила Полина, когда он заговорил о возможности скорой свадьбы.

– Нет, – ответил сын.

– Тогда к чему эта спешка? Свадьба весной – и приметы плохие и расходы большие. Да и погулял бы еще, – у Полины такта было не отнимать, она и до сих пор ни разу никому, кроме Гриши, не сказала, что Женя не по нраву ей тогда была.

– Мы хотим быть и жить вместе. Чего тянуть? Или ты связь без свадьбы одобряешь? – Семен схмурил лоб. С упрямством у него было более чем в порядке.

«А хоть бы и без свадьбы», – чуть не брякнула Поля, подталкиваемая чувством материнской собственности и эгоизмом, но «прикусила язык». В том числе и потому, что аккуратно, но сильно за локоток ее взял муж. Сема не отрываясь, с вызовом, глядел матери в глаза.

– Так. Понятно. Надо подумать. Завтра вечером вернемся к разговору, – все еще держа за локоть Полину, прервал прения Григорий, перехватив взгляд сына.

– Я в три в город собираюсь.

– Значит, рассобираешься, если тебе важно это. На последнем уедешь. Или в понедельник утром. Тут дело. Не на танцульки сходить. Надо с умом решать. Все, про это на сегодня – хорош, – оборвал он уже открывшего рот сына.

Сема после ужина ушел в хлев, чистить стайки. Хотелось ему куда-то раздражение сбросить. А Григорий убедил тогда жену поддержать Семена. Основным аргументом было то, что сын вообще никогда ничего не делал «с бухты-барахты» и, если уж озвучил, стало быть – решил. Заставлять, пусть и опосредованно, идти против родительской воли – только настраивать против себя. Же́нится все равно, а отношения с матерью будут безнадежно испорчены. «При его характере, еще неизвестно, увидим ли потом внуков», – закончил свою аргументацию Григорий Иванович. Полина Павловна послушала его и уже через год благодарила Господа, что смогла переступить через свое, такое иррациональное и не вяжущееся с ее характером, неприятие Жени.

Из глубины квартиры, не успели Котовские переступить порог, послышался нарастающий топот меленьких, но твердых и громких Катиных пяток. С разбегу она запрыгнула на Гришу обхватив руками шею:

– Деда, деда с бабой пвиехали!

– Катюша, слезь с дедушки, дай ему раздеться. Ты же знала, что они вот-вот придут! Все уши мне прожужжала. Замаяла с семи утра всех – когда деда с бабой приедут?

– Ну и что – знала! Вадоваться все равно можно! – слезая, поучительно–доказательным тоном пояснила маме смысл жизни Катя, – А подавок мой где?

– Катя, не стыдно? – взяла ее за обе руки наклонившаяся над ней Женя.

Внучка тут же успокоилась и примирительно-подхалимно, глядя исподлобья по очереди на бабку и деда, зачастила:

– Ну, пвостите меня, ну пожалуйста…

– А за что тебя простить? – проверяла Катю на искренность и понимание Полина.

– За наглую несквомность, – глядя наичестнейшими, немигающими глазами Поле в глаза, все так же исподлобья, членораздельно, меняя «р» на «в», натурально раскаивалась Катя.

– Ладно, вот тебе подарок. Неси пока в комнату, дед сейчас придет, покажет, как работает.

Катя, схватив коробку, моментально исчезла из поля зрения.

– Не поняла?! – крикнула Женя ей в след.

– Спаси-и-и-бо! – шурша коробкой, из комнаты прокричала Катя.

– Лучше намного стала буквы выговаривать. К логопеду, все-таки, повели? – спросила Полина.

– Нет, сама как-то наладилась. Только «р» вот осталась. Учу ее. Пока без толку, – подал из комнаты голос не поместившийся в коридорчик сын, – Привет, мам.

Лешка, уже стоявший в проеме двери на кухню, степенно подошел, протянул руку Грише:

– Здравствуй, дед!

– Здравствуй, внук!

– Здравствуй, бабушка! – он обнял и чмокнул наклонившуюся Полю.

– Вот и тебе… – Григорий протянул коробку. Леха взял, посмотрел и, как-бы стесняясь эмоций, сдерживая радость, выдохнул:

– Ух ты–ы–ы! Выжигатель! Спасибо! – и тоже метнулся к себе, сбросив личину важности и степенства, не выдержав прилива радости.

– Батя, привет! – протянул руку, дождавшийся своей очереди, Семен.

– Здорово, сын! – Гриша «поздоровкался», достал коньяк и, протягивая его, сказал, – Вот, к столу.

– Спасибо, но чего это ты? Есть у меня! Забирай домой.

– Так! Бери, я сказала! – поставила взглядом точку в прениях Полина.

– Ладно, я к детям, – Гриша наконец-то снял шляпу, плащ и пиджак. Все повесил, снял ботинки и прошагал в комнату.

– Ну, вы, прямо, красавцы! Мама, где сядем? – для соблюдения политеса спросила Женя.

– А чего, нас немного. Давай, на кухне накроем.

– Давай, тем более, что дети теперь долго есть не захотят. Привезли вы им занятий.

Григорий в детской увидел, что сметливая Катя уже коробку раскрыла, пылесос достала, белый пенопластовый горох рассыпала по полу. Не получалось у нее только присоединить шланг и щетку. Гриша сел на пол, помог ей. Катя двигала тумблер туда-сюда, пылесос не включался.

– Дай-ка я попробую, посмотрю, – Гриша протянул руку.

– Чего смответь, сломанный он.

– Не может быть, – Гриша взял в руки пылесос и обнаружил, что он подозрительно легкий.

– Поля, – прокричал он, – А батарейки ты купила?

– Нет, – появилась в дверном проеме жена, – А что, они в комплект не входят?

– Ну вот, не поигвать тепевь, – тут же сменила настроение внучка, горестно заканючив. Она вообще, моментально и искренне меняла гнев на умиление, печаль на радость…

– Сейчас в паспорте прочитаем. Нет, не входят. Семен, далеко магазин с батарейками?

– Погодите, я сейчас из транзистора достану. Круглые нужны ведь? – Семен вошел, держа батарейки, – Шести хватит?

– Давай, как раз.

– Папочка, какой ты ховоший! Я так тебя люблю! – бросилась на шею отцу уже опять радостная Катя.

Пылесосик заработал. Минут пять все увлеченно наблюдали, как белые горошины перемешаются с ковра в резервуар. Даже Лешка оторвался от изучения выжигателя.

– Пойдемте к столу, – пригласила всех Женя.

– Я не могу, мне надо пвибиваться! Пылесосить буду Катю учить, – Катя метнулась к большой кукле. Леха сел к столу, стал дальше обстоятельно изучать выжигатель-гравер.

– Дед, смотри, тут и фанерка и железка для пробы есть! – обрадованно повернулся он.

– Да, пробуй, Леха. Аккуратнее только, игла докрасна нагревается.

– Я знаю, в школе, на кружке пробовал уже немного.

Взрослые Котовские сели за стол. Женечка наготовила празднично. Были селедка «под шубой», оливье, заливной язык, холодец, картошечка, отбивные, соленья, маслята маринованные, рыжички соленые со сметаной и луком – все по-домашнему, просто, сытно, вкусно. Женщины немного посидели, выпили по чуть-чуть и ушли в «большую» комнату смотреть телевизор и общаться «о своем, о женском», оставив отца с сыном.

– Вы чего к Людмиле не пошли? – наконец-то задал Гриша сыну волнующий его вопрос.

– Ей сказал, что работаю.

– Ну, ты ж начальник, все-таки, мог бы и не ходить.

– Мог бы.

– А чего пошел на работу, а не на праздник? Обидела она тебя чем-то?

– Нет, не обидела. Не могу я, батя. Люди там какие-то, «нужные», сплошь и рядом. Все по правилам каким-то, мне не нравящимся… Я стал бы сидеть с постной миной, выпил бы, наговорил бы опять черт-те что, как на выпускном ее в институте. Зачем? Мы с утра заехали, поздравили. Да и не до нас ей, если честно. Мы ведь не эти… «Нужные»…

– Сема, зря ты так. Люда любит тебя. Ну, «заносит» ее, на твой взгляд не туда. На мой, кстати, тоже. Но это – ее жизнь. Не надо заставлять ее проживать по нашим правилам. Она или сама поймет и пересмотрит… Или, может, наоборот, жизнь теперешняя нам с тобой покажет, что за Людмилкой правда. И нам с тобой пересматривать придется.

– Может и так. А пока – не хочу притворяться. И все тут.

Выпили еще.

– Пап, ты закусывай, давай.

– Да я с утра только и ем…

– Ничего, тебе не повредит. Сколько себя помню, ожирение – это не твое. Окосеешь, мать тебе «холку намылит».

– Ладно, ладно, видишь, ем, – примирительно сказал Гриша, запихиваю в рот кусок «заливного», – Ты лучше скажи, что с тобой? Весь в думках каких-то…

– Слушай, у тебя бывало так, что знаешь, потом всю жизнь стыдно будет?

– Бывало. У всех, наверное, бывало, кто по совести жить старается.

– Расскажи…

– Э, нет. Давай, ты сперва. Что там у тебя? Вышел сегодня встречать даже не сразу?

– Заметно, да? Ладно, вот тут чего. Генку знаешь, тоже мастером работает?

– Знаю, конечно. Вы же дружбаны.

– Дед, смотви, он и бумажки ест! – вбежала Катя с пылесосом, наполненным рваной бумагой, на кухню, – Папа, дай горох я его попробую!

– Кать, не мешай деду с отцом, пожалуйста, – появилась тут же Женя, – На, вот, горох тебе, иди, занимайся. Она дала Кате жестяную банку с горохом, вышла вместе с ней, прикрыв на кухню дверь. Грише подумалось, что женщины сейчас обсуждают примерно то же, что и он с сыном.

– Так вот, – Семен налил, чокнулись, выпили, – Было тут заседание парткома. Его из партии исключали. Я «за» проголосовал…

– За что исключали?

– Так у него, считай, вторая семья на стороне. Я хоть и не поддерживаю и так ему и говорил об этом, но считаю, что это – его личная жизнь. К тому же, он и сам себе не рад. И ситуации. И не первый год уже. Все помалкивали – жена его, любовница. А тут подружка Маши (любовницы), доброжелательница хренова, бумагу в партком накатала. Всех партийцев-мастеров, инженеров тоже, директор предварительно собрал и сказал, что вопрос будет стоять на парткоме. Об исключении из партии в связи с недостойным для члена партии поведением. Я понял, что на него кто-то сверху давит. На заседании был второй секретарь обкома. Внимательно, гад, следил, кто и как голосовал. Я хотел не пойти, да директор сразу предупредил, что неявка будет рассматриваться, как саботаж. И не пойти, опять же – спрятаться, значит, за спины других. Я хоть и говорил Генке почти слово в слово то, что на парткоме говорилось, а все равно предателем себя чувствую.

– Сын…

– Погоди, бать, договорю. Мы с ним после говорили. Он мне – я все же понимаю, мол, ты «в гору идешь», за тобой наблюдают пристально… Погано… На хрена мне с такой гадостью в гору эту? А что там, на горе – еще гаже?..

Налили, выпили.

– Все? Сказал?

– Все.

– Знаешь, это, наверное, расплата такая за положение. Ты определись, хоть и сложно, чего важнее тебе положение это или такие векселя.

– А ты определился?

– Мне легче. Меня особо не двигали никуда. Пил чересчур всегда.

– А расскажешь, за что тебе стыдно?

– Много есть за что. Больше всего за собрания, на которых в войну и после ладоши отбивали.

– Какие собрания?

– Ну, на которых «Спасибо Партии и товарищу Сталину за нашу замечательную жизнь». Сидишь и хлопаешь по полчаса беспрерывно, после слов «Ура товарищу Сталину». Народ – нищий, не у каждого сапоги есть. Все – голодные. Я-то другой жизни не видел, но, на Магнитке, старый крестьянин как-то рассказал, как они работали, как до революции жили. Да и не только это. Помню, резолюция была какая-то почему-то про врачей. Выступающие, как в истерике бились: требуем расстрелять, смерть вредителям! Я молодой совсем был, а помню, думал: я ведь их не знаю даже, а хлопаю, как заведенный – Расстрелять! Не орал, только что. Потом истерика была – мать твоя еле успокоила. Загадка страшная. А стыдно до сих пор, с бодуна собрания те снятся… Ладно, сын. Не помог ничем я тебе… Да и не мог помочь, тут каждый сам с собой остается…

На кухню зашел Лешка, показал фанерку с симпатичной кошечкой.

– Сам нарисовал? – спросил его отец, – Здорово!

– Нет, по «переводке» скопировал…

– Все равно, молодец, – похвалил внука Гриша.

– А вот еще, – Лешка протянул металлическую пластинку, на которой читалась не совсем четкая надпись: «Деда Гриша и баба Поля! Спасибо!», – Не очень пока получилось…

– Хорошо для первого раза! А ты разобрался, что, когда вот штырек (красный, по-моему) по кругу переставляешь, напряжение увеличивается? Искрит сильнее?

– Да, я понял. Но не сразу.

– Гриш, давай, собирайся, идти пора. Автобус скоро. Еще до вокзала доехать надо, – зашла на кухню Полина.

Как-то быстро и немного скомкано распрощались.

– А бутылку твою потом выпьем! – сказа Семен, обняв отца.

– Надо же, я думал мы ее пили.

– Я ж сказал, есть у меня, – не разжимая объятия пробурчал на ухо Семен.

– Так ведь две почти припили… Ладно, сын, держись, не давай тоске взять тебя за горло. Определись. И с Генкой еще раз поговори, – тоже «на ухо», сказал Гриша.

Пока они ехали сначала на троллейбусе до вокзала, потом на автобусе до дома, Григория изрядно развезло.

«На старые дрожжи то», – думала Полина.

«Эт я припил литра полтора с утра», – считал про себя Кот…

Под утро, когда начало накрывать похмелье, ему опять приснилось то собрание, на котором он, как умалишенный, полчаса непрерывно хлопал, отбивая ладоши друг об друга, показывая свое непримиримое согласие в вопросе расстрела неведомых ему вредителей-врачей.