13.
Утренним, субботним, практически пустым автобусом, ехала из Подречья в Киров примечательная пара. Кареглазая брюнетка, с высокой прической, намеком видной под полупрозрачным газовым шарфом, была одета в сиреневый плащ. Шарф был повязан на шее небрежным узлом, края его мягко струились под плащ, в область декольте. Туфли ее были на невысоком каблуке, на тон светлее плаща. В вырезе плаща виднелась темно-синяя юбка. Ее кавалер бы примечателен не менее. Кофейного с молоком цвета плащ, коричневые шляпа и ботинки, серые брюки. По кремовому галстуку, видневшемуся в вырезе плаща, отороченного коричнево-черным шарфом, можно было догадаться, что брюки имеют пару в виде пиджака. Они сидели в самом начале автобуса, распространяя ароматы: Григорий Иванович – «Шипра», Полина Павловна – «Красной Москвы». Поза Полины была расслабленной, ноги наклонены и, как бы отдельно от нее, немного отставлены, руку она пустила под локтем Гриши и немного привалилась к нему. На губах ее блуждала еле заметная улыбка, говорящая о том, что она одновременно благодарит и благословляет весь окружающий ее мир. Было видно сразу – хорошее настроение этой женщины испортить, если что, будет очень непросто. Гриша же, наоборот, сидел, как проглотивший лом. По крайней мере – монтажку. Спина его всю дорогу была неестественно прямой, под зад, было похоже, какие-то вредители насыпали кнопок. Гриша часто сглатывал – кадык его в верней точке движения почти упирался в челюсть, а в нижней – в узел галстука. Видимо, кадыку не хватало простора, опуститься до конца он не мог, потому снова и снова поднимался вверх. Кот делал деловое лицо и сурово хмурил брови. Вид его озабоченности наводил на мысли, что он потерял туалетную бумагу, а ему очень надо. В принципе, такая разница настроений и поз наших героев понятна: для Полины такой наряд был практически ежедневным, Гриша же наряжался в костюм с галстуком не более пяти раз в году. А шляпу, так вообще до этого случая никогда не носил – жена летом на юбилей подарила.
Гриша смотрел в окно – вчерашний первый снег, на удивление, еще держался. Большие осенние колеи на грунтовке около поселка уже проехали и автобус шел ровно – начался асфальт. Можно было и поговорить, не боясь откусить язык, но ни тому, ни другому не хотелось.
Поля думала о Людмиле. Вот и двадцать пять. Семь из них Люда жила в городе, домой приезжала редко. Сначала учеба в «Меде» (там не забалуешь, если есть цель закончить), теперь работа не позволяли. Да и, если честно – Поля знала – Людмила и не рвалась особенно. Ей нравился город, а точнее его возможности: культурный досуг, дополнительные занятия для будущих детей, общество образованных людей (сомнительная, на взгляд Гриши, штука), возможность разнообразно потратить и возможность заработать деньги, познакомиться со значимыми персонами… Поля думала, что в двадцать пять такой расчетливой в знакомствах, как дочь она не была. Да и теперь не стала. Хорошо, конечно, когда есть нужные люди (Полина лицемерием не страдала), но подводить жизнь под эту мерку, вычеркивать из нее тех, «кто не у корыта» она не умела. Да и не хотела. Еще Полину Павловну беспокоило то, что дочь с зятем, для того, чтобы завести детей, поставили высокую материальную планку и постоянно ее поднимали. «Мама, какие внуки? Сначала квартира, мебель, телевизор!» – говорила два года назад дочь. Теперь она пошла дальше: «Какие дети, мама? Сначала – дача!». Что потом? «Жигули» на «Волгу» поменять? И ведь оба – доктора, прекрасно понимают, что время уходит. Так можно и вообще без детей остаться. А может им это и надо, только нас этим расстраивать не хотят? В такие молодые годы прямо какой-то суровый прагматизм, замешанный на невидимом, но явном мещанстве. И ведь не было ей так уж тяжело, не были у нее «деревянные игрушки, прибитые к полу». От чего, хотелось бы знать, в итоге зависит внутренний облик человека? Вот, детей – двое. Воспитывали их в одинаковых условиях. Подходы тоже, вроде бы одинаковые были. А в итоге? Семка – рубаху последнюю отдаст не задумываясь. Людка – отдаст тоже. Но счет выставит…
– Лина, смотри! – толкнул ее в бок Гриша, прерывая не то чтобы не веселые, но явно непраздничные думы.
Поля посмотрела по указке корявого Гришиного пальца на далекую линию горизонта. Там был хвойный лес, который разрывал холм. Верхушки леса были белоснежны где-то на четверть, ниже он был ярко-зеленым. От леса и до самой дороги, по которой катился ПАЗик лежала сплошная, не пересекаемая ничем простыня. Каким-то образом угадывалось, что она оседает, скоро пойдут проплешины на бугорках и, может быть уже к завтрашнему дню от этой слепящей даже под пасмурным небом белизны, ничего не останется. В далекую вершину холма был воткнут посох серовато-белой, отштукатуренной, колокольни в ослепительно-белой шапке. Над ней висел огромный диковинный зверь Змей-Горыныч ядовито-черного цвета, правда о двух головах. Широко распахнув крылья, он тянул головы с раскрытыми пастями сгорбив шеи вниз, к колокольне. В каждой пасти легко могла бы поместится половина холма. Змей, видимо, шел на посадку, вернее даже, практически сел – между его лапами и холмом оставался еле заметный просвет.
– Видимо, жгли резину, а теперь она прогорела. Ветра нет – вот он и повис… Скоро сядет…
– Нет, Гриша, он наоборот, взлетает. Смотри, шеи постепенно распрямляются, расстояние до земли становится больше. На орла похож с царского герба.
– Точно! Просто копия! Эх, жаль фотоаппарат не взяли. Такое чудо не каждый день увидишь!
Автобус нырнул с открытого места в межлесье – холма с колокольней видно не стало, а «царский герб» был виде даже в городе, когда они сошли на остановке «Октябрьский проспект».
– Вот к чему бы это? Прям, знаменье какое-то…
– Григорий, ты чего это, как кликуша старая? Это просто дым.
– Просто дым час не держится…
– Ох, Гриша, не допил, видать вчера. Ну ничего, сейчас похмелишься и дурь вместе с этим дымом развеется… – и глянула на него пристально, про себя подумав – «Ладно, без внушения обойдемся. Не напьется сам, надеюсь».
В ресторане гостиницы «Вятка» уже почти все собрались. «Народу – человек пятьдесят. Вот денег то ухлопали», – оценивала масштаб мероприятия Полина. Они с Гришей нашли именинницу, поздоровались, обнялись.
– Мам, пап, потом, потом, будет еще время, – суетилась ослепительно красивая и, какая-то «глянцевая», Люда.
Отошли в сторонку. «Быстрее бы «хлопнуть». А то как-то «не в своей тарелке» совсем», – думал Кот. Увидев родителей Роберта, Гриша с Полиной стали просачиваться сквозь толпу к ним – остальных людей Котовские видели впервые. Сын Семен почему-то ехать на юбилей к сестре отказался под каким-то благовидным предлогом.
– Яков Исаакович, Роза Петровна, доброго здоровья! – подходя, приветствовал сватов Григорий.
– Здравствуйте, Григорий Иванович – обняла его, тряся черными, подкрашенными кучеряшками, миниатюрная и миловидная сватья.
– Полина Павловна, наше вам, – целовал церемонно Полину руку сват.
За столы не звали только потому, что ожидали главврача зубной поликлиники, где работали дочь с зятем Робертом. Наконец-то Марк Моисеевич прибыл, и Людмила подошла к микрофону на стойке:
– Дорогие гости! Я очень рада всех здесь видеть, спасибо, что нашли время и пришли на мой самый первый маленький юбилей! Я прошу всех рассаживаться за столики. Мы с Робертом постарались учесть, так сказать, конъюнктуру и рассадили вас по интересам. Мамы, папы, прошу вот за этот стол, рядом с нами. А вообще, у гардероба есть ватман, на котором обозначено, кто где сидит.
Большая часть гостей после этой фразы стали озабоченно переглядываться и перешептываться. Кто-то ретировался назад, в гардероб, чтобы, видимо, посмотреть, куда же, все-таки, приземляться.
Наконец стали усаживаться. Люда села с Робертом (это понятно), с ними за стол сели главврач Марк Моисеевич с женой (Это уже Коту было непонятно. Он не мог сообразить, чего он бы хотел. Самому с Полей там сесть? – нет. Чтоб какие-то друзья дочери или зятя там сидели? – опять вроде, нет. В общем, и все «чинно-благородно», но как-то не так). Котовские вместе со сватами тоже расселись на предложенные места. После недолгого шуршания наступила тишина, никто не ел, все смотрели друг на друга. Что-то должно было произойти, какой-то сигнал к началу, что ли. Сближению и обычному, семейному празднеству не способствовали ни отдельные столы ни незнакомые, в большинстве своем, друг другу люди. Григорий Иванович не выносил ждать да догонять, потому, через полминуты всеобщего молчания (в это время Людочка с Робертом о че–то перешептывались) он встал и пошел к микрофону. Пока шел, понял, что ему не нравилось – этот всем видимый и показной расчет дочери – чтоб всем сразу стало понятно, кто здесь главный гость. Сразу после понимания и отлегло у Гриши – не нравилось его внутренностям состояние недоумения. Он сказал:
– Дочь, ты совсем большая! Очень красивая, умная! Хочу пожелать тебе в самый разгар твоей молодости и жизни умения отличать зерна от плевел. Понимания, что на самом деле тебе нужно, чтобы быть счастливой. И пусть то, что тебе действительно нужно, у тебя будет! Пускай тебя окружает красота мира! И, для содействия этой красоте… («Коряво как-то», – мелькнуло в Гришиной голове), мы с мамой дарим тебе Вагнера… Там твои, с детства любимые Валькирии… Пластинки в гардеробе… Сейчас принесу…
– Спасибо, папа, – чмокнула его в щеку подбежавшая Людмила, – Не нужно нести, потом. Она метнулась к Поле, – Спасибо, мама, – и, обратно, к стойке. Гриша уже ретировался, Люда объявила:
– Давайте, наполним бокалы и выпьем!
Все зашуршали, напряжение после первой стало потихоньку спадать. Застучали приборы, зазвучало: «Передайте салат, пожалуйста»…
Через минуту к стойке вышли главврач с супругой. Именно так и думалось Коту глядя на них. Он не любил этих слов. «Супруг» – что-то неясное, обязывающе-неприятное, а, когда кто-то произносил «супруга» – ему, вообще подпруга лошадиная представлялась. Главный был монументален уже потому, что в этой должности оставался последние двадцать пять лет. Ничего ему было не в новинку (точнее, никаких новинок он не замечал, полагая, как думал Григорий, что все устройство мира без остатка укладывается в его схему жизни), уверенность, отрепетированное благодушие, уместное в неформальной обстановке незримыми, но вполне ощутимыми волнами, расходились от него. Гриша зачем-то пытался определить, что же он за человек, но никаких выводов не мог сделать. Нравится или нет он ему? – даже на этот, вроде бы простой вопрос, ответа не было. Марк Моисеевич был плотным и высоким, кривоногим и объемистым, похожим на медведя, с черной, с густо пробивающимися белыми нитями седины, шевелюрой. Лицо его украшали тщательно постриженные бакенбарды и усы, глаза прикрывали очки с дымчатыми стеклами в золотой (наверняка) оправе. В силу этих обстоятельств даже возраст определить было затруднительно. «И 35, глядя на осанку, и 60, зная о должности», – плыли мысли Гриши. Движения всех мышц, лицевых в том числе, были выверены. Палевый, в меру небрежно мятый костюм сидел безупречно («Индивидуальный пошив», – заметила про себя Поля). Даже не разбирающийся в моде Григорий, взглянув на его туфли цвета кофе с молоком, отметил стиль, прям-таки осязаемо ощутил их удобство и практичность.
Супруга же его вызывала вполне внятное чувство неприязни. Под объемной, тщательно уложенной, волосок к волоску, прической было профессионально оформленное лицо, выражающее однозначную мысль: «Все, что здесь происходит, неизмеримо, непередаваемо, неохватно ниже моего достоинства». Если говорить об остальном ее облике, получалось: «Дорохо, бохато»! Это касалось и фирменной, но безвкусной и взаимоисключающей отдельные элементы, одежды и огромных бриллиантов (или еще чего там) в ушах, на пальцах и шее. Грише очень хотелось посмотреть, чтобы стало, если эту надменную даму окунуть головой в фонтан… Как, вместе с косметикой, будет смываться из взгляда это необоснованное и показное превосходство над окружающей действительностью.
Легко и по-свойски сказал речь главный, закончив примерно так:
– Конечно, наш подарок не настолько оригинален и близок к искусству, но все же поможет приобщаться к нему. Это двухкассетная магнитола Grundig! – он вытащил из внутреннего кармана, судя по всему, паспорт аппарата, и протянул его давно стоящей рядом имениннице, – Людмила, пользуйтесь на здоровье!
В зале восторженно заохали, начали аплодировать. Грише опять стало непонятно, радоваться или печалиться. Поля, глядя на его постную физиономию, выражающую недоумение, шепнула:
– Не переживай ты. Пластинки не дешевле, если не дороже… Кому надо, тот понимает.
– Да не из-за этого я…
– А из-за чего?
– Не знаю. С самого начала, как в прострации какой-то. Надо выпить, видимо…
– Так наливай, кто не дает. Тост, как раз.
Гриша выпил до дна, Лина – половину, сваты – пригубили. Надо сказать, что они вообще-то и не пили хмельного вовсе.
Примерно на час затянулся парад тщеславия. Гости в порядке значимости (Гриша понаблюдал и сделал вывод, что по-тихому приглашают на сцену очередных выступающих или Люда, или Роберт) подходили к стойке, сначала желали, а потом расхваливали свои подарки. Каждый нашел, что сказать о том, как сильно подносимая штуковина необходима юной юбилярше, и насколько именно этот подарок значимей остальных. После каждого тоста-выступления Гриша соловел и все больше ему становилось противно: «А ведь это я такой тон задал. Ведь хотел только, чтобы Людочка вспомнила, как в ее детстве мы слушали вместе эти пластинки… У самого расшевелилось прошлое, с ней хотелось поделиться… А, вон что вышло… Благими намерениями, точно, путь в ад проложен».
– Начинаем нашу праздничную дискотеку! – загремел, прервав грустные мысли, голос. Человек, сидящий в тени и глубине маленькой сцены, говорил, не вставая с места в специальный, направленный только к нему, микрофон, – Зарубежные ритмы! И начнем со старого, доброго рок-энд-ролла!
Гости начали выходить в круг, сначала помоложе, постепенно подтянулись почти все. Примерно час композиции сменялись одна за другой, сопровождаемые комментариями диск-жокея (как обнаружил Гриша, так именовался тот человек на сцене, периодически высвечиваемый прожектором) и иногда прерываемые тостами в микрофон, желающих показать себя и сказать добрые слова имениннице, подвыпивших гостей.
– Надо взять на заметку. А то, на празднике осени Поплавок нализался на половине вечера и петь некому было, – прокомментировала в самое ухо мужу, перекрикивая Элвиса, Поля.
– Действительно, весело. Один весь ансамбль заменяет, – вторил ей уже радостный и отбросивший терзания, Григорий.
– Ну, полностью то не заменишь. И ребята обидятся. А вот в перерывах запросто можно обучит какого-нибудь старшеклассника и не просто магнитофон включать, а в сопровождении, как здесь.
Гришу не устраивало теперь только одно – выпить, по большому счету, было не с кем. Не пойдешь же к другому столу, к незнакомым людям. Поля не отказывалась, но и не пила почти (впрочем, как всегда), и он между танцами, «нагружался» в одиночку.
В перерыве, когда сватья с женой ушли в туалет, тактичный сват менторским тоном высказался.
– Григорий Иванович, зря вы так на коньяк налегаете. Я вам, как доктор говорю. Вечер только начинается… здоровье, к тому же не железное. Вы же после переломов, организму восстанавливаться надо, а вы его опять в стресс вгоняете.
– Ну, что ж… – неопределенно пробурчал Гриша, назло непонятно кому «засадив» полную рюмку.
Когда снова загрохотало и замигало, Григорий подошел к своему столику и, наклонившись к уху свата, проорал:
– Яков Исаакович, пойдем со мной.
– Куда?
– Пойдем, поговорим, тут шумно сильно, – Кот украдкой поглядывал, не смотрят ли в их сторону жены. Нет, они танцевали в кругу под недавно показанную в «Утренней почте» «Малиновку».
Они вышли из зала, сват спросил с подозрением, предполагая нехорошее (трезвый рядом с выпившим, видимо, всегда нехорошее предполагает):
– Григорий Иванович, в чем дело то?
– Пойдем со мной, Яков Исаакович, – тащил за собой свата Гриша, повторяя одно и то же.
Они зашли в пустой и просторный туалет, Гриша, развернувшись к Якову, сказал:
– Вот ты, Яков Исаакович, о здоровье моем плохом недавно говорил. Что пью, мол, я много. А у меня того здоровья поболе твоего будет. Спорим, я сейчас окно открою и на подоконнике на руках пройдусь!
– Григорий Иванович, не дури. Скользко, третий этаж…
– Так, спорим? – прервал разумную мысль свата Гриша.
– Я в этом участвовать не стану. Хочешь, ходи там один, я пошел, – оттолкнул нависающего Гришу сват и решительно направился обратно в зал. Гриша пошел было за ним, но тут в туалет вошли двое спортивного вида молодых мужчин, тоже изрядно выпивших. «Роберта с Людкой друзья», –подумал Кот и пристал к ним, на время забыв про свата.
– Вот, парни, вы – спортсмены?
– Ну, да, – ответил один, напрягшись, распрямив спину и выкатив колесом грудь.
– Да нет, я не за дракой, – смекнул Гриша, справедливо подумав, что могут неверно расценить его вопроса, – А какой спорт?
– Культуризм.
– А что это?
– Развитие культуры тела, атлетическая гимнастика.
– А попроще?
– Мышцы качаем по специальной системе Георгия Тенно.
– Тяжелая атлетика, что ли?
– Ну… типа того.
– А вот сможет кто-нибудь из вас, спортсменов, по вот этому подоконнику на руках пройти с той стороны стекла?
– Ты чего, папаша, обалдел, что ли?
– Так сможете?
– На фиг надо. Бала охота шею ломать…
– Так какие же вы спортсмены тогда! – грамотно брал «на слабо» Гриша (бес внутри так и хрюкал от радости). Гришино настроение «ни туда, ни сюда» мгновенно сдуло – начиналась деятельность.
– А ты, типа, сможешь…
– Спорим! На две коньяка?
– Да как ты вылезешь то туда? И окно закрашено – не открыть…
Гриша подошел к окну, осмотрел, подергал, изрек:
– Да–а–а…
– Ну вот, дядя…, это он специально выпендривался, знал, что вылезть невозможно, – обрадованно сказал один спортсмен другому.
– А спорим на три, что пройду, – безудержно понесло Гришу.
– Спорим, дядя! – завелся более азартный (а, может, более пьяный) парень.
– Да ну его, Паша, пойдем отсюда. Упадет еще, нас приплетут потом. Зачем?
– Не высоко, да и не асфальт под оном, – подошел ко второму окну культурист Паша.
Ну, а Гриша время не терял и уже стоял на подоконнике перед открытой форточкой. Пиджак и галстук он предварительно снял, повесил на дверку туалетной кабинки. Рукава рубашки закатал. Туфли аккуратно поставил рядом с собой, в угол подоконника. Окно было высоким, форточка – большой. Всеобщее опьянение подмывало на приключения и зрелища. В туалет еще кто-то вошел:
– А че это тут…
– Тихо ты, смотри, смертельный номер, – прервал, остановив вошедшего культурист Паша.
А Григорий, тем временем, высунулся наружу, навалился грудью на раму и стал потихоньку стекать головой вниз. Упершись руками в подоконник, он подергал его на предмет прочности. «Нормально», – заключил он про себя. Хмель начал куда-то улетучиваться. Уперев пятку левой (здоровой) ноги в стену над окном изнутри, он начал не спеша вытаскивать правую ногу наружу. Достал. Часто подышал. Уперся правой в стенку над окном, стал еще аккуратнее доставать левую. Надо сказать, что Кот – человек не совсем «безбашенный», подобное он проделывал уже когда-то. Но, Боже, сколько же времени прошло! Другая, иногда кажущаяся чужой, жизнь… Достал и левую ногу. Теперь он был весь снаружи, сквозь грязное стекло хорошо была видна освещенная из туалета, наливающаяся кровью, жутковатая в перевернутом виде, со свисающими рыжими кудрями, его беспутная рожа.
– Парни, срочно найдите в зале прилизанного такого еврея в бобочке. Зовут Яков Исаакович. Притащите его, по-тихому, сюда. Да из баб никого не пускайте, – проорал Кот и двинулся потихоньку, опираясь на стену пальцами ног и сантиметра по четыре-пять их переставляя попеременно с руками. «Главное, не дергаться и не спешить», – постановил про себя он. Голова, с непривычки, уже гудела. «Но и тормозить не надо. А то, спьяну – кровоизлияние, и – капут». Добравшись до левого края подоконника, он увидел, что изнутри все, кто был, столпились около окна. Лицо свата он тоже заметил. Но останавливаться и терять внимание было нельзя, Гриша стал двигаться обратно. В висках бешено стучало. К горлу подкатывало, внутренности вели себя так, что он вспомнил ощущения, вызванные пачкой насильно выкуренных в первом классе отцовых папирос (он же и заставил, застукав за курением. Кот до самой Магнитки потом не мог даже запаха табака переносить. Может, кстати, он оттого и так не трудно бросал курить). Противно, тошнота общая накрывала волнами. «Начну блевать и точно, свалюсь», – удерживал дурноту он.
– Вы что, тут идиоты все?! – задав сакраментальный вопрос, расталкивая культуристов, Яков Исаакович вскочил на подоконник, высунул голову и руки в форточку, но понял, что пока лучше молчать, не отвлекая и не трогая Григория. Через мучительно долгую минуту, озвученную только отдаленной музыкой дискотеки и тихим – треньк-треньк – дребезжанием стекла в соседнем окне в такт наплывающим снизу низким частотам, в проеме форточки появилась голая, с бело-рыжими, вставшими дыбом, волосами, Гришина икра. Яков предусмотрительно (все-таки, хорошо, что почти всегда непьющие евреи поголовно обладают этой чертой) не стал за нее хвататься (вдруг этот шмокнутый[1] шлемазл[2] испугается, дернется и соскользнет – удержать будет – не вариант), а обвил для страховки в воздухе согнутой в локте рукой на почти уровне стопы. Гриша снаружи, пыхтя, как паровоз на угоре, двигался тихонько вправо, Яков, приставляя по сантиметру одну ногу к другой – внутри, за ним. Наконец, показалась и левая синюшная икра. Вот теперь Яков схватил ее и крепко (у хирургов руки сильные) прижал носком к стене:
– Григорий, держу. Заталкивай аккуратно правую ногу обратно.
Гриша ни черта слышать уже не мог – в ушах громоподобно и почти слитно стучало надрывающееся сердце. Но он видел свата, точнее, его ноги в серых брюках «в рубчик» и начищенных черных туфлях. «Нельзя расслабиться», – точно знал он. Правая нога благополучно была перемещена внутрь, теперь за нее перехватился Яков со словами:
– Один, ко мне, быстро!
Культурист Паша запрыгнул на подоконник, поймал уже всовывающуюся внутрь, левую ногу, и вдвоем они втянули красного, как вареный рак, с ледяными ногами и мокрой от пота спиной, Григория, обратно, в безопасность сортира.
– Шлемазл! – спрыгивая с подоконника, выругался сват. Он бы и плюнул «в сердцах», не позволило воспитание. Читать же нотацию не позволило напряжение мышц и нервенный «отходняк». Он неопределенно мотнул головой и быстро вышел из туалета.
Гриша, отдуваясь, сидел на подоконнике, привалившись спиной к стеклу. Напряжение всех мускулов, резкое перемещение из холода в тепло, нахлынувший послестрессовый адреналин привели его во временное состояние полной трезвости. Глянув на часы, он не сильно удивился – полжизни прошло всего минуты за три-четыре.
– Ну, ты дядя, даешь! – восхищенно произнес появившийся последним, парень.
– Чего там… У-ф-ф… Проставу гоните.
– Прямо сейчас?
– Понятно, зачем мне завтра, – пропыхтел он. Глаза его принимали осмысленное выражение, дыхание восстанавливалось.
Григорий, почувствовав, что может встать, подойдя к раковине (ноги тряслись), включил воду (руки дрожали), наклонился (пресс вибрировал) и стал умываться.
Парни оказались вполне состоятельны – тут же насобирали тридцать рублей.
– Давай, Серега, сгоняй, тут, за углом, винный. Я пока здесь побуду.
Гриша, умываясь, подумал было, что, может и зря настоял на проставе сейчас. Выпить же и внизу можно… «Хотя, нет, лучше не надо. Поля, глядя на мои выпученные и трезвые глаза, сразу начнет расспросы», – проявил он чрезвычайную продуманность.
Пока кое-как напяливал галстук, пытался просунуть ходящие ходуном руки в рукава пиджака, Серега притащил, пряча за пояс джинсов, под олимпийку, три проспоренных бутылки «три звездочки». Одну Гриша откупорил, потянув за «козырек», изрекая, мямля и шепелявя, как Генсек:
– «И что народу не нравится? Слышал, говорят, надо «козырьки» к «беленькой» приклеивать, чтоб открывалась хорошо. Замечательно, ведь, открывается, эхм-эхм», – сказал Леонид Ильич, откупоривая коньяк.
– Ты что, спортсмен? – спросил уже пришедший в себя культурист Паша.
– Механизатор я, – отхлебнув сразу почти полбутылки, передавая ему, ответил Григорий, – Ладно, парни, эту допиваем, и пойдем. Жены потеряли уже, небось.
Кот затолкал бутылки за пояс, сходил в гардероб, переложил их в карманы плаща. «Хороший плащ. Почти незаметно», – отметил он несомненное его достоинство.
Вернулся в зал, «просочиться» к столику не удалось, свет включили, все сидели на местах, Людмила проводила его оценивающим на предмет трезвости взглядом, до стола. Отвернулась, видимо, удовлетворившись. В центре зала группа женщин (среди коих была и его жена) бегали под музыку вокруг стульев, выясняя, у кого реакция быстрее. Сватья тоже была там. В итоге, они с Полиной остались вдвоем около одного стула. В очередном раунде Поля села на стул первой, а меленькая Роза Петровна плюхнулась ей на колени. Уже всем знакомый, почти «свой» ди-джей, торжественно объявил родительскую «ничью». Неся в руках призы в виде почему-то синих свиней-копилок, разгоряченные дамы подошли к столу. Сели, Роза спросила:
– Мальчики, где это вас носило?
– Шумно тут. Мы про детей говорили в фойе, – быстро перебил открывшего, было рот Кота, сват.
– А что дети?
– Да так, разное… – неопределенно отмахнулся Яков.
Быстро косея по второму кругу, Гриша думал: «Хватит приключений и нервов, надо успокаиваться». Но спокойствие, назначенное ему провидением на сегодня, было эпизодичным и недолгим.
– Поля, а как думаешь, гармонь есть тут?
– Гриш, не путай мероприятия. Какая гармонь, музыка вон какая, – остановила его порыв Полина, про себя подумав, глядя на уже небольшой круг танцующей, в основном, молодежи: «А попеть бы все-таки не мешало. Хотя, чего там, детям то нравится».
В одиннадцать Роберт-зять ушел договариваться с мигающими в темноте зелеными огоньками неподалеку на стоянке, такси. Котовские поехали вместе с желающими догуливать к детям. Самые стойкие из гостей набились в три желтые, с шашечками, «Волги». Яков Исаакович и Роза Петровна, сославшись на завтрашнее дежурство в больнице, поехали на своей машине домой, прихватив по пути до дома кого-то.
– Гриша, отстань от людей, – оттащила в сторону уговаривающего на продолжение банкета сватов, мужа, Полина, – Сам знаешь, как трезвому с пьяными. Гусь свинье не товарищ.
– А ты? Тебе же нормально!
– У меня работа такая, я давно привыкла.
Быстро и шумно, с запотевшими стеклами и песнями добрались до дома. Люда накрыла стол, собрав угощение из привезенной ресторанной еды, добавив домашней консервации. Помощь Полины не потребовалась, Поля и не предлагала. Сама не любила, когда кто-то распоряжается при людях помимо нее на ее кухне и знала, что дочь еще более щепетильно относится к этому вопросу.
Тут уж, конечно, разбились по интересам.
Одна группа гостей рассматривала в кабинете очень приличную коллекцию марок Роберта, хозяин пылко, даже несколько захлебываясь, представляя раритетную марку, комментировал. Гриша немного посмотрел, послушал и подумал: «Вот ведь! Оказывается, страстный зять-то. Впервые наблюдаю… Живым может быть – вон, как глаза заблестели». Некоторые экземпляры и вправду, были не просто интересными, а уникальными. Роберт иногда (скорее всего, прицельно) озвучивал стоимость какой-нибудь марки, и все охали на разные лады – кто искренне, кто подобострастно.
За столом собрались желающие выпить, закусить и попеть под гитару. Оказалось, что аж целых три человека очень неплохо и поют, и аккомпанируют себе. Особенно Григорию (да и Полине) понравилась подружка Люды Наталья. Репертуар ее состоял из старинных и белогвардейских (в Кирове только входящих в моду) романсов. Ее звучное, спокойное и глубокое меццо-сопрано выгодно оттенялось звенящим серебром Людмилиной концертной двенадцатиструнки. Начала она с «Гори, гори, моя звезда», закончила «Белой акацией». Практически на первых аккордах разговоры за столом совсем смолкли, кто-то плотно закрыл дверь на балкон, где гомонили курильщики. В перерывах между песнями было благоговейно тихо. Народ блестел просветленными, обращенными одновременно в даль и внутрь себя, глазами с подкатывающей к ним слезой. На входящих в комнату и запускающих волну постороннего шума с балкона или из коридора товарищей, немедленно «цыкали». Кто входил, тихонько присаживался и оставался, очарованный.
Наталья закончила петь, предложила перейти с грустной ноты на танцевальную. Многие ее поддержали. Гриша ретировался на балкон, понимая, что танцевать в ресторане – это одно, а размахивать своими длинными граблями в совсем небольшом пространстве квартиры – совсем другое. «И сервант недолго снести», – резюмировал он про себя, открывая балконную дверь.
Двадцать лет прошло, как Гриша затушил последнюю, как он до сих пор надеялся, сомневаясь, сигарету, а тяга «засмолить» все равно осталась. Он частенько позволял себе понюхать и даже повдыхать табачный дым, испускаемый кем-то. Потребность такая, конечно же, возникала исключительно по-пьяни и Кот привычно думал примерно так: «Бесы мутят. Один грех требует второго…». При этом Григорий Иванович цепко держал одну руку другой. Для гарантии, как-бы. Когда он бросал курить, кто-то умный сказал ему: «Для того, чтобы бросить курить, нужно всего-то: ни при каких обстоятельствах не брать в руки сигарету». Он помнил это и в буквальном смысле, держал себя в руках.
Он стоял, смотрел невидящими глазами перед собой и в темноту, ему было хорошо. Где-то на периферии зрения маячила «хрущевка», стоящая близко напротив, через палисадник, почти неразличимый с четвертого этажа. Свет в ее окнах, по случаю предстоящего выходного, местами еще горел, но, в большей части они мерцали всполохами телевизоров. На балконе прямо напротив гоготала компания выпившей молодежи. С неба совсем неслышно снова падал неторопливый, редкий и крупный снег. Ветер утих и стало, как-бы теплее. «Ночью даже ветер спать ложиться», – мелькнула в Гришиной голове мысль одновременно с чьими-то ногами, чиркнувшими воздух.
Летающие ноги полностью вернули Григория в окружающую действительность. Он опустил голову, всмотрелся вниз: «Померещилось?». Вполне различимый (только потому, что он был черным, а вся земля вокруг – белой), между лысыми кустами, видимо, сирени, лежал и не двигался человек. Силуэт его навеивал кадры из какого-нибудь детектива, на которых показано место преступления с очерченным мелом на полу контуром уже бывшего человека. Одна нога была согнутой в колене, голень неестественно торчала в сторону, другая – прямой. Руки, крест-накрест с ногами, вторили им: левая, требовательная в прямом устремлении, указывала на сирень, кисть правой была почти засунута под голову. «Ни хрена себе. И вправду, свалился».
Отряд потери бойца не заметил и, как ни в чем ни бывало, продолжал гоготать. Из разговора, сдобренного смехом и матом, можно было почерпнуть информацию о каком-то Хакиме с его «Ижом четвертым». Впрочем, на Гришином балконе, никто, кроме него, также ничего не увидел.
– Эй, мужики! Эй! – заорал, что есть мочи Григорий.
– Вы чего, блин! – шарахнулась от него так и не представленная Людина гостья.
– Да вон, напротив, мужик с балкона упал. Хотя, может и не мужик. Смотри, вон вниз.
– Точно. Ага. Ну и ну… – загомонили, перебивая друг дружку, рядом с Григорием.
– Мужики! – продолжал орать он.
– Че надо? Ты нам, что ли? – проорал в агрессивной манере кто-то из парней напротив.
– Вам, вам. Кто-то из вас вниз упал!
– Ты че, сбрендил? Иди, проспись!
– Да наклонитесь же вы, придурки!
– Точно. Лежит кто-то. А кто это?
– Хрен его знает, – в тихом снегопаде слышимость была хорошей.
– Блин, это же этот, как его… с Ольгой недавно пришел. Сидел на перилах, вон тут, курил. Оля, иди сюда! – заорал женский голос.
На балкон вышла девица в нарядном, светлом (большего было не различить) платье.
– Оля, смотри вниз. Там, вроде этот, ну, с которым ты пришла.
– Вадик! Вадим! – теперь уже орала Оля.
Интересно, что ни один из двух, наблюдавших все это безобразие, групп, до сих пор не догадался побежать вниз.
Но тут силуэт внизу зашевелился:
– Оля, ты что ли? Ты где? – громко и внятно вопросил он.
– Вадик, смотри вверх! Вон она я, с балкона тебе машу!
– Вижу! А как я тут оказался?
– Не знаю. Ты лежи, не двигайся, сейчас кто-нибудь спустится.
– Да нормально, – Вадик начал подниматься. Сначала повернулся на бок, встал «на карачки», потом поднялся полностью. Отряхнувшись, он достаточно твердой походкой, вертя головой, вошел в открытую рядом дверь подъезда. С балкона напротив всех, как ветром сдуло. С Гришиного тоже все побежали делиться свежими, чрезвычайной важности, впечатлениями. Гриша же, не смотря, что он, вроде как, был героем эпизода, остался на балконе по нескольким причинам.
Во-первых, он все-таки, не любил находиться в центре внимания. То, что он становился им регулярно, было, в основном, не свойством его характера, а эффектом употребления веществ, изменяющих сознание. К тому же, моментально нашлось множество желающих (почти все, стоящие в то время рядом с Гришей) оказаться в этом центре по случаю наблюдения уникального человека, упавшего спиной вниз с четвертого этажа и поднявшегося обратно самостоятельно.
Во-вторых, Кот ранее уже успел принести на балкон полбутылки классного коньяка и только и ждал момента, когда все уйдут. Тут дело не в том, что ему, к примеру, запрещали или как-то косо смотрели, если б он за столом, вместе со всеми, пил (хотя какая-то «сермяжная правда» в этом была). За годы алкоголистической практики Гриша однозначно усвоил следующий постулат: чем меньше окружающие знают о том, сколько он выпил, когда, где и с кем, тем лучше в итоге и для него и дли них.
В-третьих, в данный момент (после марок, романсов и счастливо выжившего идиота-камикадзе Вадика) Григорий Иванович был настроен на философский лад. Он находился в том состоянии опьянения, когда мысли текут мощно и ровно. Каждая из них представляет собой самородок чистой воды, а группы их собираются в довольно стройные теории в различных областях человеческой жизнедеятельности и мирового (то бишь, вселенского) устройства. Думать, конечно же, хотелось в одиночестве.
Начал Григорий с последнего, за что зацепился мозг.
«Удивительно, – думал он, – вот – четвертый этаж. Падает, наверняка, спиной вниз человек. Сгруппироваться он, конечно же не успевает – это ясно хотя бы из того, что лежал он прямо на спине. Хотя, теоретически, перевернуться мог в воздухе. Но только теоретически, так, как для этого на малых высотах (хорошо сказал!), опять же, требуется группировка. Получается, что испугаться и, вообще, понять, что с ним произошло, он, просто-напросто, не успел. Вот, сидит на перилах. Качнулся, равновесие не удержал – вжик, ноги мелькнули – хлоп, и на земле. Все – за секунду или меньше. Кстати, посчитаем. Высота (примем S) – 4*2, 5=10 метров. Ускорение падения, как известно в разных широтах разное, ну, примерно 9,8 м/с2. Получается, летел он незначительно больше секунды. «Раз-и» – и уже в кустах. Был бы трезвый, от разрыва сердца б помер. Подсознание очень быстро работает, за секунду полжизни проходит. А у пьяного оно не обращает внимания на всякую внешнюю фигню, не отвлекается. Занимается чем-то своим. А потом: О! оказывается, чуть не умер. Ну и хрен с ним… И дальше, о своем, насущном, важном. Выходит, что дурака-Вадика водка спасла. Ну, или что там он употреблял» …
В эту, замечательную по своей стройности теорию, никак не вписывалось то обстоятельство, что, если б не та водка, пресловутый Вадик, скорее всего, вообще бы на те перила не полез. Грише это просто в голову не приходило.
«Получается, – продолжал он, – если бы я пьяным был, когда за котом на тополь лез, то ничего бы и не сломал себе». Затесались сомнения: «Был бы пьяный, не долез бы, наверное. Сил бы не хватило». Осенило: «Так, тем более! Кот Валькин бы жив остался! Договорилась бы, в итоге, Валентина с пожарными с леспромхоза, и дело с концом!»
«Или вот. Певунья эта сегодня. Наташа. Смогла б она так проникновенно, трезвая-то? И столько долго? А слушали бы ее так? Со слезами на глазах? С открытой, оголенной и так остро чувствующей человеческую боль душой? Было б это единение, виделись бы так наяву расстрелянные юнкера?»
В общем, несло Григория в сторону даже не оправдания пьянства, а уверенности в его безусловной полезности. Он с удовольствием, в подтверждение теории практикой, прихлебнул коньяк, поставил бутылку за картонную коробку на полке и в этот момент на балкон вышла Поля, прерывая ход ослепительных Гришиных мыслей.
– Григорий, я тебя уж потеряла. Это ты плачешь или водка? – увидев блеснувший намек на слезы насмешливо спросила она. Гриша совсем не обиделся.
– Замерз ведь, пойдем в квартиру.
– Сейчас, Лин, пойдем. Смотри, снег какой… – накинул он на плечи Поле свой пиджак.
Они молча стояли, обнявшись и тут эту идиллию нарушили шумом, писком и визгом, парни с девчонками, снова вывалив кучей на балкон напротив. Громче всех вещал недавний смертник. Он ловко запрыгнул, спиной вперед на перила и, куря, рассказывал.
– Очухался я, значит, от крика: Вадик, Вадик. Лежу, бля, ничего не понимаю. Где я, что я… Глаза открыл – надо мной высоко – темень, снег в свете окон падает, маленькая, лица не видно, баба – и кричит мне Ольгиным голосом! Я – давай руками махать!
Тут артист в нем заговорил «во всю ивановскую», он стал показывать, как махал руками. Оп, ноги мелькнули в воздухе, и тень его тела пронеслась по всем четырем этажам, а само оно оказалось на той же клумбе, откуда не так давно вставало. Молодежь разом замолчала, некоторые опасливо перегнулись через перила, свесив головы вниз. Через, секунд пять (Гриша с Полиной наблюдали все довольно безэмоционально), кто-то посмелей пьяным, срывающимся голосом, закричал:
– Вадик, хорош валяться, вставай!
– Не могу… сипло захрипел неудавшийся снова, случайный самоубийца, – «скорую» вызывайте…
– Поль, позови народ, такое редко случается. Чтоб два раза за полчаса… С одного места… Один и тот же человек… С такой высоты, и снова не убился. А еще говорят, снаряд два раза в одну воронку не падает! Тут не то, что в одну воронку… Тут…
– Ладно тебе, пошли спать уже, да и позовем сюда, кому интересно. А то тут пересудов будет… На час, не меньше. Слава Богу, действительно, живой. Вот, дурак-то. А все водка.
– Включилось, на этот раз, подсознание, – туманно выразился Кот и первый шагнул в тепло комнаты.
Гости почти все разошлись. Услышав про Вадика-артиста напротив, оставшиеся ожидаемо ринулись на балкон. Котовские зашли в кабинет, где сидели дети с семейной парой, еще раз поздравили дочь с маленьким юбилеем, рассказали про во второй раз неудавшегося камикадзе и удалились спать на заранее разложенный Полей в предполагаемой будущей «детской» диван. За ночь Кот вставал один только раз – замучил «сушняк». Он разогрел чайник, налил в кружку крепкого чаю, вылил в него остатки коньяка, принесенные с балкона (вышло 100 на 100 примерно), с удовольствием выпил горячий во всех смыслах коктейль и лег спать с мыслью о том, что на сегодня, точно, приключения закончены.
[1] Сумасшедший – одесский сленг.
[2] Сумасшедший – то же.